Category: литература

нарния

Четвёртый звездочёт

Сурья Намаскар старика.
Как листья фикуса его кожа
плотна и блестяща, отшлифованная солёным потоком лет.
Со склона Кайлаша видно: в Дельфах сладко дымит треножник,
а у Рейна на раны центуриона осыпается бересклет.

Прошлое взрывается будущим: в священной корове звучит автобус,
из бухого рикши выходит миндальный Индра, властитель гроз,
а настоящее ускользает, мерцая в животе, как восьмилепестковый топос,
так бывает, если долго глядеться в небо, исполнясь звёзд.

Если в смертельной медитации сюжета смотреть на звёзды,
то рискуешь не увидеть одной Звезды.
…Старик изменяет асану, как узкая змея перетекая из позы в позу,
и зрит: распадаются белым снегом судьбы узлы.

И, как дерево запускает грузные корни в глуховатый земли вельвет,
так старик сухими руками, изукрашенными подагрой,
шарит во тьме времён: что Тебе подарить, мой свет?!
шрингар Драупади? алмаз Орлов? сокровища Агры?

Что подарить Тому, Кто явился поднять людей из осады мифа
в реальность, в ошеломлённую человеческим светом твердь,
выходя из вечной метафоры в гул эпифоры,
что испросить, как не благую смерть?
что мне делать с собственным застенчивым рыбьим взором?
я разучился любить, я боюсь – бегом….

Не бойся. Жми за Бальтазаром, Каспаром, и Мельхиором.
He is here.
Go, Asvatthaman, go!

photo_2019-12-24_16-42-08
Иллюстрация norren_fon_alvi
алкохимия )))

- сканди-нуар -

Промозглая пижама тумана
шведский детектив просыпается в мета-текст
джин на голодный желудок
утром
а что поделать таков нарратив
Стокгольм Стокгольм велосипедный благовест
город ощущает свою влажность краски и вес
страшащийся сказки прямиком попадает в миф

Вальс похмелья
важный вызов
в небе парит отделение полиции Остермальмё
Эскалатор - нет лучше лифт
боюсь высоты с малых лет
еле взяли служить
И что теперь - лучший сотрудник - это бы понравилось маме
но мама даже мертвая
лейкоз за полгода
не переносит лжи

Сестра Лисабет
снаружи татуировки как узоры на стеклах инеем
а внутри труха артхаус страсть к женщинам конопля
Братец Бу
важная шишка год в Каире и три в Пекине
всем тычет в нос фотку приём во дворце галстук hermes возвращение короля


Фика
все по кофе
а он блевать в белоснежном как праздничный торт сортире
кто сказал что тошноту вызывает свобода - я бы сартра того убил
шеф окропи меня иссопом как в пятидесятом пункте псалтири
шеф входит и скалит кафельные зубы - вставай дебил

Мы его охотили три с половиной года и вот обрящем
серия восемь детей шагнули с крыш
Вазастан
декабрь
план перехват машина с мигалкой табельный sig sauer всратый плащик
точный адрес
и вот пред громадой эпохи модерна страшишься слабый

Герой победа над чудовищем не цель и даже не средство
а создание сюжета в котором по итогам будет посрамлён - пусть не тобою - грех
Служебный пёс лает звонко
Любовь родом из детства
но больше детства
Детектив Сванте Свантесон закрывает глаза
И по пожарной лестнице лезет вверх
вопрос крови

- белая алхимия -

Санитарный эшелон. Звезды летят из-под путиловских колес. Аптекарские фиалы
поют. Лежу, прорастая пятью чувствами, как травой.
У незнакомого ротмистра из глаз катятся слёзы, превращаясь в золотые империалы,
над ним колеблется полевой хирург, качая ибиса очкастою головой.

Помнишь, возлюбленная, к нам, в некроромантическую Некрасовку
приходили волхвы, тщательно замаскированные под китайских торговцев чаем,
я прятался от них в октябре за золотым, шелестящим иконостасом,
и тем с русской литературою был венчаем.

Потом – корпус, где я был распят, как плакучая ива, в карцере,
И кричал: дневальный! дневальный! ламма савахфани?
Видишь луну? Это моя возлюбленная натягивает белёный лён на медные пяльцы,
и ледяными пальцами смолянки вышивает танцы рогатой торжествующей матросни.

Отчуждение Новочеркасска, чудовища, неведомые Назону, лезут в Чуфут-Кале,
галчиный крик Геническа, и – как ячменный колокол – дон-дон Дон.
…В колбе белый снег кружит, становясь чёрным на красной-красной земле,
а из плеч прорезается силуэт пернатых погон,

пуговицы меркурианских офицеров сияют, начищенные до лоска,
и мы достойны, для нас – два прекраснейших из всех алхимических подарков:
блаженная аскеза, сияющее альбедо генерала Дроздовского,
и рубящее наотмашь, яростное рубедо генерала Маркова.

Иллюстрация norren_fon_alvi
Иллюстрация 13 ноября
вопрос крови

- итака -

Итак, Итака.
На бронзовом треножнике стынут две чашки чая.
Мужчина и женщина погружаются в настоянную густо годами страсть.
Но даже когда он, покрываясь морскою водой, кончает,
она всё равно продолжает прясть.

Заливистый хохот подпаска, запах кислого молока,
стучат лаэртовы жернова, скрипит, скрипит отцовское колесо,
он накрывает её овечьей шкурой: мол, скоро зимние холода,
и глядит в чужое, неузнаваемое лицо –

из глубины её пасти сияет безмолвный серп.
Слышишь хруст? Это смена привычного хронотопа.
…И она говорит: хитроумнейший Одиссей,
ты не узнал меня? Я – Атропа.
нарния

Царевна-Лебедь

Продавщица Ярослава живёт в Челябинске.
Тусклый взгляд. Наша карта? Нужен пакет?
Но, вот – вечер пятницы. Отверзошася небесные хляби.
Ярослава в старой буханке едет к реке,

и, сбрасывая на ходу кеды, бежит к берегам Биргильды ржавой,
выпрастывая из-под футболки пару ослепительно белых крыл,
грозная, как готовое к битве войско, как сверхдержава.
Тучи расходятся. И отчаливает лебедь в закатный пыл.

Лебедь Ярослава плывёт отчаянно,
в совершенно человечьей тоске выгибая шею,
а вода под её тугим брюхом становится цвета крепкого чая,
преданного доверия.

И масляная чёрная мантия жидких денег,
издающая острый колдунский запах,
облекает Ярославу, ее погружает в тень и
путается, как вервие, в жёлтых лапах.

Бетонные плиты, как развалины узорных палат Гвидона,
в них княжит рогоз – чахнущий маловер.
Лебедь кричит, подобно рыданию саксофона,
и зрачком, округлым, как солнечное затмение, смотрит вверх,

где программист и заучка голландец Петер
из Утрехта, с утра уволившийся с работы,
и облекшийся в журавлиное оперение,
летит навстречу пассажирскому самолету.
вопрос крови

-

Бел, как ферзь, торчишь на платформе фрезер,
призываешь гопников, жаждешь в склиф,
птичий ум сопротивляется обжигающей катехезе,
и гудит высоковольтный миф.

Человек не в себе, но в себе его каждая вещь
из благодатной икеи: шкура, акула, свечи.
Чем яростней пишешь, тем глубже уходишь в речь
или хотя бы в часть злой тугоплавкой речи.

Это оргазм выше пояса, античные винограды,
когда и зелен звук, и кислы слова,
хипстер орфей глотком одаряет тебя отвагой,
а мог бы – просто поцеловать.

Меж потасканных хрущёвок мерцание гибралтара,
на районе совершай катабасис в осень,
помни, спарта – чемпион, и не задерживай тару,
тогда у харона не будет к тебе вопросов.

Ночью – патруль быкоглавых ментов в кусково.
Летит, летит мой лингвистический самокат.
Разрывай мира остоебенившие основы,
и, главное – не оборачивайся назад.

article-2474721-18F008F000000578-420_964x1101-964x630
вопрос крови

-32-

Стучит, стучит архангел баскетбола,
репей, полынь, попса, и турники.
Нашел за гаражами два обола –
потратил на мерло и на кефир.

Чего страшиться? ДТП? Инфаркта?
Мне нечем заплатить, Харон-ага!
Жизнь наконец предстала в виде факта,
и этим отвратительно нага.

Кем умирать, когда ты не студент?
– лишь им мирволит вялая Расея –
Кем? Приставом Анубиса в суде?
иль коучем на судне Одиссея?

Давай, Господь! Я здесь, и я готов
идти в себя, в промозглую палату,
где бледный, в ожидании Кокто
врастает в водку внутренний Довлатов.

Давай, давай. Мне 30. 32.
Поэту в этом стыдно признаваться.
Но входит в горло свежая строфа,
и вновь невыносимо 18.

photo_2019-10-02_11-50-31
вопрос крови

Шем

Над Прагой, провалившейся в стоячую воду вечера,
Юпитер во Льве царственен и вишнёв.
Голем молча возжигает ханукальные свечи.
«Шабат Шалом, сынок, - говорит ему ребе Лёв, -

ты один, как персть, у меня остался.
Что скажу Господу? Берешит, скажу, Берешит…».
В водах печали талит покрывает тело, как черепаший панцирь,
ибо тот не обретёт мудрость, кто не грешил.

От сияющих уст раввина отделяется имя Бога
и плывёт облаком вдоль полок космической кладовой.
…Вот Эдвард Келли вниз головой, за правую ногу
подвешен на голодный пражский Орлой.

Вот тихо Тихо Браге грядёт к стакану,
пьёт – и между устрично угольных губ проступает ртуть.
Вот Кеплер молится на мельнице, в дупель пьяный,
и слова, как звёзды, перекатывает во рту.

«Все твои друзи, никчемный мудрец, мертвы,
дуй-ка к нам: из Праги Чёрной да в Золотую!
быть буквой в тексте вечной игры,
переродиться из точки в постоянную запятую.

В Сказке нет времени. А значит и смерти нет.
Лишь вечный пир на нагом теле княгини Либуше,
глянь – в Градчанах Чёрт и Вор в карты режутся на стене,
и в этой партии нет и не будет выигравшего,

Джон Ди вечно прядёт золото из соломы, как будто жив –
это же почти не отличить от Рая!»
И Махараль смеётся: «Изыди, отец всей лжи,
сыны Давида облекаются в бессмертие, умирая».
Вергилий и Данте

Мануал по метапоэзии

Поэзия будущего. Она не различает автора и читателя. Не пользуется
средствами выразительности.
И вообще условна.

Представьте себе. Два, написанные просто и ровно,
каждое – на отдельном белом листе

слово ТРИРЕМА и слово РАЗЪЯТЫЙ.

И сразу – пахнет потухшим кострищем, ржавчиной, давленной мятой,
и – самое прекрасное – гнилыми водорослями
и горло, как икра, наполняют округлые образы,
звенят кривые монеты, хлюпает глина,
с рассохшейся скамейки поднимается Старший Плиний,
из-под морщинистой руки вглядываясь в терракотовый запад,
где Немейский лев на немеющих слабых лапах
упадает к сандалиям Иолая
– из даров самый прекрасный вручён играя –
и лукавый мальчишеский взгляд, опущенный долу,
определяет отношение к героике, но не к полу.
По земляному полу катится кружка. Се смерть Сократа
кладёт начало сакральности человеческого заката.
И проступают из незамутнённых углов листа
латунные листья лаврового куста,
и звенят серебряные молоточки где-то в предсердии –
вот так ювелиры драмы двигаются к бессмертию,
создавая – о, боги! – ахиллов щит.
И вот великолепный Олимп трещит,
как пионы вянут нежные гвозди,
снегом опадает облачный мостик,
и удаляется, в грозе растворяясь, Зевс….

На чистом листе написано БАЗИЛЕВС.

И от ужаса Божественного хмелея
вздрагивает мускулистая нищая Галилея,
дальнобойщики выезжают из Персии в Бет-Лехем,
и основателю династии Идумеев гадают на требухе,
и глаза Йосефа наполняются старческими слезами….

Теперь вы знаете.
Дальше – сами.

λογοσ
Ultreia!

J'ai survécu à Roncevaux

Ровно 6 лет назад мы с друзьями выходили в сплошной ливень и густой туман. К перевалу через Ронсеваль.

Если вошел в ущелья Ронсеваля -
не пробуй вырваться и уйти,
падай в объятия перевала,
прильни к его ледяной груди.

Останься - здесь золота по колено,
и по щиколотку ливневых сладких вод,
в них только чудится запах тлена,
вот невидаль, пешеход!

Гремят колокольчики на баранах,
тучных и мягких, как облака,
гремят по тебе и ведут в туманы,
суля мёда и молока.

Тебя встретят как брата - не как туриста -
и выкатят обильный обед
макграф Бретонской марки Роланд Неистовый
и неизвестный бразильский дед.


Я пережил Ронсеваль.
Но когда мне больно,
через три года и через шесть,
я иду под дождь - и того довольно,
чтобы боль превратилась в честь,

потому что она не моя, и надо
как хлеб пускать её по водам,
потому что выживший в Ронсевале
знает, что умер там.

1
Фото homo_liberus