?

Log in

No account? Create an account

Категория: литература

Царевна-Лебедь

Продавщица Ярослава живёт в Челябинске.
Тусклый взгляд. Наша карта? Нужен пакет?
Но, вот – вечер пятницы. Отверзошася небесные хляби.
Ярослава в старой буханке едет к реке,

и, сбрасывая на ходу кеды, бежит к берегам Биргильды ржавой,
выпрастывая из-под футболки пару ослепительно белых крыл,
грозная, как готовое к битве войско, как сверхдержава.
Тучи расходятся. И отчаливает лебедь в закатный пыл.

Лебедь Ярослава плывёт отчаянно,
в совершенно человечьей тоске выгибая шею,
а вода под её тугим брюхом становится цвета крепкого чая,
преданного доверия.

И масляная чёрная мантия жидких денег,
издающая острый колдунский запах,
облекает Ярославу, ее погружает в тень и
путается, как вервие, в жёлтых лапах.

Бетонные плиты, как развалины узорных палат Гвидона,
в них княжит рогоз – чахнущий маловер.
Лебедь кричит, подобно рыданию саксофона,
и зрачком, округлым, как солнечное затмение, смотрит вверх,

где программист и заучка голландец Петер
из Утрехта, с утра уволившийся с работы,
и облекшийся в журавлиное оперение,
летит навстречу пассажирскому самолету.

-

Бел, как ферзь, торчишь на платформе фрезер,
призываешь гопников, жаждешь в склиф,
птичий ум сопротивляется обжигающей катехезе,
и гудит высоковольтный миф.

Человек не в себе, но в себе его каждая вещь
из благодатной икеи: шкура, акула, свечи.
Чем яростней пишешь, тем глубже уходишь в речь
или хотя бы в часть злой тугоплавкой речи.

Это оргазм выше пояса, античные винограды,
когда и зелен звук, и кислы слова,
хипстер орфей глотком одаряет тебя отвагой,
а мог бы – просто поцеловать.

Меж потасканных хрущёвок мерцание гибралтара,
на районе совершай катабасис в осень,
помни, спарта – чемпион, и не задерживай тару,
тогда у харона не будет к тебе вопросов.

Ночью – патруль быкоглавых ментов в кусково.
Летит, летит мой лингвистический самокат.
Разрывай мира остоебенившие основы,
и, главное – не оборачивайся назад.

article-2474721-18F008F000000578-420_964x1101-964x630

Метки:

-32-

Стучит, стучит архангел баскетбола,
репей, полынь, попса, и турники.
Нашел за гаражами два обола –
потратил на мерло и на кефир.

Чего страшиться? ДТП? Инфаркта?
Мне нечем заплатить, Харон-ага!
Жизнь наконец предстала в виде факта,
и этим отвратительно нага.

Кем умирать, когда ты не студент?
– лишь им мирволит вялая Расея –
Кем? Приставом Анубиса в суде?
иль коучем на судне Одиссея?

Давай, Господь! Я здесь, и я готов
идти в себя, в промозглую палату,
где бледный, в ожидании Кокто
врастает в водку внутренний Довлатов.

Давай, давай. Мне 30. 32.
Поэту в этом стыдно признаваться.
Но входит в горло свежая строфа,
и вновь невыносимо 18.

photo_2019-10-02_11-50-31

Шем

Над Прагой, провалившейся в стоячую воду вечера,
Юпитер во Льве царственен и вишнёв.
Голем молча возжигает ханукальные свечи.
«Шабат Шалом, сынок, - говорит ему ребе Лёв, -

ты один, как персть, у меня остался.
Что скажу Господу? Берешит, скажу, Берешит…».
В водах печали талит покрывает тело, как черепаший панцирь,
ибо тот не обретёт мудрость, кто не грешил.

От сияющих уст раввина отделяется имя Бога
и плывёт облаком вдоль полок космической кладовой.
…Вот Эдвард Келли вниз головой, за правую ногу
подвешен на голодный пражский Орлой.

Вот тихо Тихо Браге грядёт к стакану,
пьёт – и между устрично угольных губ проступает ртуть.
Вот Кеплер молится на мельнице, в дупель пьяный,
и слова, как звёзды, перекатывает во рту.

«Все твои друзи, никчемный мудрец, мертвы,
дуй-ка к нам: из Праги Чёрной да в Золотую!
быть буквой в тексте вечной игры,
переродиться из точки в постоянную запятую.

В Сказке нет времени. А значит и смерти нет.
Лишь вечный пир на нагом теле княгини Либуше,
глянь – в Градчанах Чёрт и Вор в карты режутся на стене,
и в этой партии нет и не будет выигравшего,

Джон Ди вечно прядёт золото из соломы, как будто жив –
это же почти не отличить от Рая!»
И Махараль смеётся: «Изыди, отец всей лжи,
сыны Давида облекаются в бессмертие, умирая».

Метки:

Мануал по метапоэзии

Поэзия будущего. Она не различает автора и читателя. Не пользуется
средствами выразительности.
И вообще условна.

Представьте себе. Два, написанные просто и ровно,
каждое – на отдельном белом листе

слово ТРИРЕМА и слово РАЗЪЯТЫЙ.

И сразу – пахнет потухшим кострищем, ржавчиной, давленной мятой,
и – самое прекрасное – гнилыми водорослями
и горло, как икра, наполняют округлые образы,
звенят кривые монеты, хлюпает глина,
с рассохшейся скамейки поднимается Старший Плиний,
из-под морщинистой руки вглядываясь в терракотовый запад,
где Немейский лев на немеющих слабых лапах
упадает к сандалиям Иолая
– из даров самый прекрасный вручён играя –
и лукавый мальчишеский взгляд, опущенный долу,
определяет отношение к героике, но не к полу.
По земляному полу катится кружка. Се смерть Сократа
кладёт начало сакральности человеческого заката.
И проступают из незамутнённых углов листа
латунные листья лаврового куста,
и звенят серебряные молоточки где-то в предсердии –
вот так ювелиры драмы двигаются к бессмертию,
создавая – о, боги! – ахиллов щит.
И вот великолепный Олимп трещит,
как пионы вянут нежные гвозди,
снегом опадает облачный мостик,
и удаляется, в грозе растворяясь, Зевс….

На чистом листе написано БАЗИЛЕВС.

И от ужаса Божественного хмелея
вздрагивает мускулистая нищая Галилея,
дальнобойщики выезжают из Персии в Бет-Лехем,
и основателю династии Идумеев гадают на требухе,
и глаза Йосефа наполняются старческими слезами….

Теперь вы знаете.
Дальше – сами.

λογοσ

Календарь

Октябрь 2019
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Подписки

RSS Atom
Разработано LiveJournal.com