?

Log in

No account? Create an account

Предыдущий пост | Следующий пост

... которой я во многом обязан самыми счастливами часами моего детства и отрочества.


Оригинал взят у skuzn в Виктор Гюго. "Отверженные"
Так уж получилось, что все дети в нашей семье – начиная от нас с братом и заканчивая моими тремя детьми – в районе десяти лет читают роман Виктора Гюго «Отверженные». Если угодно, можно считать это формой инициации: я убежден, что ребенок, одолевший три тома морализаторской, пафосной и крайне неспешной прозы XIX века, готов для чтения каких угодно классиков. Тем более, что я эту книжку очень любил и в свое время прочел раза три как минимум… ну, некоторые отступления я все-таки пропускал, но не все, не все… некоторые мне очень даже нравились.
Конечно, такое возможно только в СССР, с его книжным дефицитом: когда «Графа Монте-Кристо» приходилось выискивать по несколько месяцев, на ура пойдут даже «Отверженные». Но я все равно уверен: если бы я не одолел и не полюбил «Отверженных» в своем третьем классе, вряд ли бы я полюбил «Пушкинский дом» Битова в девятом, а «Радугу тяготения» Пинчона в двадцать пять лет.
Итак, две мои дочки в свое время прочли «Отверженных», а этим летом очередь дошла до сына. Он, надо сказать, глотает книжки примерно как я в его возрасте: за первые два месяца лета по моим оценкам прочитал четыре романа Дюма, три романа Жюля Верна, «Голубятню…» Крапивина, пять пьес Мольера и еще что-то по мелочи. Потом перечитал всего Гарри Поттера и заскучал – и тут-то я и выдал ему Виктора Гюго.
«Отверженных» хватило недели на две. Я считаю, хороший результат.
Но когда он уже подбирался к третьему тому, я решил разделить с ним этот уникальный опыт и заодно вспомнить собственное детство – короче, я сел перечитывать «Отверженных». Надо сказать, я вообще люблю перечитывать летом книжки, которые не читал много лет. Иногда открывается интересное.
Ниже – ряд наблюдений над «Отверженными» глазами взрослого человека. Не думаю, что это так уж интересно или оригинально – но, с другой стороны, кто из моих читателей пробовал читать этот роман в возрасте старше лет двадцати пяти?

Вопреки моим ожиданиям, все непонятные места остались непонятными. Иными словами, со школьных лет я почти не продвинулся в знании античной мифологии или истории Франции. Что такое Девяносто Третий год, Конвент и Реставрация я знал и раньше, а кто такой Боссюэ я так и не выяснил. Не говоря уже о кардинале Феше или каком-нибудь Мильвуа. Любопытным следствием этого является то, что в «Отверженных» по-прежнему десятки страниц заполнены малопонятными мне пассажами типа «Серьезные люди спрашивали друг у друга, как поступил бы в том или ином случае де Тренкелаг; Клозель де Монталь расходился в некоторых вопросах с Клозелем де Кусергом; де Салабери был недоволен… Одни высказывались за Кюнье де Монтарло, другие против. Фабвье был бунтовщиком; Баву был революционером. Книгопродавец Пелисье издавал Вольтера под заглавием: "Сочинения Вольтера, члена Французской академии". "Это привлечет покупателей", - говорил наивный издатель. Общее мнение гласило, что Шарль Луазон будет гением века; его уже начинала грызть зависть-признак славы» (как и раньше, так и теперь единственное известное мне имя в этом куске «Вольтер». Ирония про «члена Французской академии» не до конца понятна и сейчас). Ну, если в детстве я воспитывал в себе волю и пытался через них продраться, то сейчас чем дальше, тем больше их пропускал.
Оценка персонажей тоже мало поменялась. Жан Вальжан, епископ, Жавер, Фантина, Козетта, Мариус и Гаврош – все вызывают примерно те же чувства, что тридцать с лишним лет назад. Никаких сокрытых (или, наоборот, привнесенных) смыслов не обнаружилось. Политические взгляды Гюго я тоже помнил неплохо: революция его восхищает, террор ужасает, все надежды связаны прежде всего с просвещением и так далее.
Но были и сюрпризы. Главный из них – «Отверженные» оказались историческим романом. Гюго закончил его в 1862 году, а действие романа происходит с 1815 по 1833 годы. Это примерно то же самое, как сегодня написать роман, который начинается в середине шестидесятых, а заканчивается накануне перестройки: вроде и немного времени прошло, а уже история. Более того, это исторический роман о «Париже, который мы потеряли»: Гюго не лениться страницами описывать где стоял тот или иной дом и что теперь стоит на его месте. Кстати, когда читаешь роман, представляя географию Парижа, выясняются интересные детали. Например, узнаешь, что баррикада, где гибнет Гаврош и десяток других героев, находилась вовсе не на левом берегу, как я думал (все-таки, в ее центре был популярный студенческий кабачок), а как раз наоборот – в Марэ, в районе улиц Рамбуто и Сент-Дени. Где точно – уже нельзя сказать: Гюго довольно подробно описывает ее местоположение именно потому, что уже в 1860 году ни одной из улиц, где стояла баррикада, не сохранилось.
Итак, исторический роман о Париже. В этом смысле самым интересным оказывается описание нравов эпохи Реставрации (1815-1830), их генезиса и эволюции. Читая об этом сегодня, куда лучше представляешь старых аристократов, вернувшихся после четверти века изгнания и пытающихся сделать вид, что этих четверти века вовсе не было.
(Интересно, кстати, как бы могла выглядеть Реставрация в России, если бы она случилась где-нибудь в сороковые годы. Скажем, если бы СССР воевал не с Германией, а, наоборот, с Америкой или Францией… нападавшие не жгли бы деревень и не вытесняли население в партизаны, Сталин проиграл бы войну, дворяне вернулись, коммунистов сослали обратно в Сибирь и реабилитировали выживших жертв 1937ого. Вернувшись в столицы, они бы ненавидели новую власть и рассказывали о великой эпохе тридцатый поколению, родившемуся во время войны. В результате в рок-н-рольные шестидесятые молодежь поголовно восхищалась бы Сталиным, этим «русским Наполеоном», и левая идея в России была бы столь же популярна, как в Европе и Америке. Короче, может и хорошо, что история не знает сослагательного наклонения – хотя мог бы получится неплохой альтернативно-исторический роман. Почему-то особо хорошо представляется, как в него могли бы вписаться герои «Остромова» Дмитрия Быкова. Вернемся, впрочем, к «Отверженным»).
Символом Реставрации, конечно, служит один из позабытых мною персонажей – дед Мариуса, господин Жильнорман. Гюго описывает его как человека XVIII века – и несмотря на совершенно иные политические взгляды, описывает с симпатией. (Отметим, кстати, что двое наиболее человечных персонажей романа – епископ и дедушка Мариуса – роялисты и ненавистники великой французской революции, которая так восхищает Гюго). Сегодня я куда лучше представляю французский XVIII век (хотя бы благодаря аббату Прево, Шарлю де Ланкло и Франсуа Донасьену Альфонсу де Саду) – и поэтому всё то, что казалось мне когда-то полностью лишенным смысла, предстает трогательным и выразительным. Сцену, когда Мариус приходит к деду, сообщить ему, что хочет жениться, я тоже прочел другими глазами (хотя и помнил финальную фразу «Дурачок, сделай ее своей любовницей!») Г-н Жильнорман выглядит в этом эпизоде неглупым, любящим и преисполненным сочувствия – вот только совсем не попадающим в настрой собеседника. Это очень смешная и трогательная глава – и, кстати, чувствуется, что Гюго, когда ее писал, по возрасту уже был ближе к деду, чем в внуку. Финал отношений этих двух персонажей, когда выздоравливающий Мариус снова хочет просить у деда разрешения жениться, а тот сразу соглашается, хихикая и приговаривая: «Что, не ожидал? Думал, я буду упрямиться? Да женись на здоровье!» - вообще одно из самых смешных мест романа.
Второе историческое открытие связано с той самой баррикадой. Советская традиция, конечно, делает эти эпизоды смысловым центром романа (так оно, наверное, и есть на самом деле) и от этого восстание представало в моей памяти важным историческим событием. Начиная читать роман я никак не мог высчитать год: типа июльская революция 1830 года (нет, она победила, а восстание было подавлено)? Революция 1848 года (нет, Козетте было бы уже за тридцать, а она явно моложе)? Оказалось, это мятеж 1832 года, крайне малоизвестный эпизод французской истории.
Иными словами, Гюго использует прием, который я страшно люблю со времен «V.» или «Поправки 22»: он описывает одно историческое событие, но при этом вызывает у читателей мысли о другом, более известном и более современном (так, Пинчон пишет о Фашодском кризисе 1898 года как о несостоявшемся Сараево-1914, а в описании Хеллера вторая мировая выглядит бессмысленной как Вьетнамская война). Вот и Гюго, очевидно, говорит о разгромленной революции 1848 года, но рассказывает о мелком мятеже 1832, который длился пару дней и превратился всего в две баррикады.
Иными словами, это не великое историческое событие, а трагическое недоразумение: студенты думают, что их поддержат предместья и вспыхнет революция, но предместья остаются пассивны и все завершается бессмысленной кровавой бойней, где каждая сторона сражается за свою правду (и Гюго, который симпатизирует революционерам, не скрывает, что Национальная Гвардия куда лучше выражает дух народа, который устал от постоянных мятежей и великих свершений). Перечитывая роман, видно, что почти все персонажи попадают на баррикаду случайно: Эпонина идет на баррикаду умереть и отправляет туда Мариуса из ревности, Жан Вальжан идет, получив письмо Мариуса, адресованное Козетте, Грантер засыпает пьяный и просыпается ровно для того, чтобы его расстреляли, Мариус идет, потому что идут его друзья, Гаврош – потому что готов вписаться в любую, как сказали бы герои «Республики ШКИД» бузу и так далее. Мой любимый эпизод – героическая смерть дядюшки Мабефа, который отправляется на баррикаду, потому что у него закончились не только все деньги, но и все книги, которые он продавал, чтобы прокормиться. В принципе, он мог бы прыгнуть с моста – но вместо этого отправляется следом за восставшими, хотя о его политических взглядах известно только то, что он любил римских классиков (что, конечно, делает его республиканцем). Для тех, кто забыл, напомню, что когда седой старик присоединяется к шествию, все начинают говорить, что это – член Конвента, старый цареубийца. В решительный момент Мабеф решает поднять упавшее знамя – и сегодня мне кажется, что это один из лучших эпизодов романа, по смешению трагического и смешного пришедший из литературу ХХ века. Позволю процитировать главу почти целиком:
С тех пор как повстанцы дошли до "Коринфа" и начали строить баррикаду, никто больше не обращал внимания на Мабефа. Однако Мабеф не покинул отряда. Он вошел в первый этаж кабачка и уселся за стойкой. Там он как бы погрузился в себя. Казалось, он ни на что не смотрит, ни о чем не думает. Курфейрак и другие несколько раз подходили к нему, предупреждали об опасности и предлагали удалиться, но, по-видимому, он их не слышал. Когда его оставляли в покое, губы его шевелились, словно он беседовал с кем-то, но стоило заговорить с ним, как губы смыкались, а глаза потухали. За несколько часов до того, как баррикада была атакована, он принял позу, которую ни разу с тех пор не изменил. Его сжатые в кулаки руки лежали на коленях, голова наклонилась, словно он заглядывал в пропасть. Ничто не могло вывести его из этого положения; казалось, мысль его витает далеко от баррикады. Когда каждый отправился к своему боевому посту, в нижней зале не осталось никого, кроме привязанного к столу Жавера, караулившего его повстанца с обнаженной саблей и Мабефа. Во время атаки, при залпе, он почувствовал сотрясение воздуха, и это как бы пробудило его, он вдруг поднялся, прошел через залу, и как раз в то мгновение, когда Анжольрас повторил свой вопрос: "Никто не возьмется?" -старик появился на пороге кабачка.
Его появление глубоко взволновало повстанцев. Послышались крики:
- Это тот, кто голосовал за казнь короля! Член Конвента! Представитель народа!
Может быть, Мабеф этого не слышал.
Он направился прямо к Анжольрасу, - повстанцы расступились перед ним с каким-то благоговейным страхом, - вырвал знамя у Анжольраса, - тот попятился и окаменел от изумления, затем этот восьмидесятилетний старец с трясущейся головой начал твердым шагом медленно всходить по лесенке из булыжника, устроенной на баррикаде; никто не осмелился ни остановить его, ни предложить ему помощь. Это было столь мрачно и столь величественно, что все вокруг вскричали:
- Шапки долой!
То было страшное зрелище! С каждой следующей ступенькой эти седые волосы, лицо старика, огромный облысевший, морщинистый лоб, впалые глаза, полуоткрытый от удивления рот, дряхлая рука, поднимавшая красный стяг, выступали из тьмы, вырастая в кровавом свете факелов. Казалось, призрак Девяносто третьего года вышел из-под земли со знаменем террора в руках.
Когда он достиг верхней ступеньки, когда это дрожащее и грозное привидение, стоя на груде обломков против тысячи двухсот невидимых ружей, выпрямилось перед лицом смерти, словно было сильнее ее, вся баррикада приняла во мраке сверхъестественный, непостижимый вид.
Стало так тихо, как бывает только при лицезрении чуда.
Старик взмахнул красным знаменем и крикнул:
- Да здравствует Революция! Да здравствует Республика! Братство! Равенство! И смерть!
Слуха осажденных достигла скороговорка, произнесенная тихим голосом, похожая на шепот торопящегося закончить молитву священника. Вероятно, это полицейский пристав с другого конца улицы предъявлял именем закона требование "разойтись".
Затем тот же громкий голос, что спрашивал: "Кто идет?", крикнул:
- Разойдитесь!
Мабеф, мертвенно бледный, исступленный, со зловещими огоньками безумия в глазах, поднял знамя над головой и повторил:
- Да здравствует Республика!
- Огонь! - скомандовал голос.
Второй залп, подобный урагану картечи, обрушился на баррикаду.
У старика подогнулись колени, затем он снова выпрямился, уронил знамя и упал, как доска, навзничь, на мостовую, вытянувшись во весь рост и раскинув руки.
Ручейки крови побежали из-под него. Старое, бледное, печальное лицо было обращено к небу.
Одно из тех чувств, над которыми не властен человек и которые заставляют забыть даже об опасности, охватило повстанцев, и они с почтительным страхом приблизились к трупу.
- Что за люди эти цареубийцы! - воскликнул Анжольрас.
Курфейрак прошептал ему на ухо:
- Скажу только тебе - я не хочу охлаждать восторг. Да он меньше всего цареубийца! Я был с ним знаком. Его звали папаша Мабеф. Не знаю, что с ним случилось сегодня, но этот скудоумный оказался храбрецом. Ты только взгляни на его лицо.
- Голова скудоумного, а сердце Брута, - заметил Анжольрас и возвысил голос:
- Граждане! Старики подают пример молодым. Мы колебались, а он решился. Мы отступили перед опасностью, а он пошел ей навстречу! Вот чему те, кто трясется от старости, учат тех, кто трясется от страха! Этот старец исполнен величия перед лицом родины. Он долго жил и со славою умер! А теперь укроем в доме этот труп. Пусть каждый из нас защищает этого мертвого старика, как защищал бы своего живого отца, и пусть его присутствие среди нас сделает баррикаду непобедимой!
Гул грозных и решительных голосов, выражавший согласие, последовал за этими словами.
Анжольрас наклонился, приподнял голову старика и, все такой же строгий, поцеловал его в лоб, затем, отведя назад его руки и осторожно дотрагиваясь до мертвеца, словно боясь причинить ему боль, снял с него сюртук, показал всем окровавленные дыры и сказал:
- Отныне вот наше знамя.

По-моему, прочтенный взрослыми глазами этот кусок оказывается совсем другим: он не про героизм, а про бессмысленность и мифотворчество. Мифотворчество, к слову, тоже бессмысленное, потому что все участники собираются умереть в ближайшие сутки. Да и вообще оказывается, что революционный пафос уравновешен в «Отверженных» иронией куда больше, чем нам казалось в детстве.

Календарь

Октябрь 2018
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   
Разработано LiveJournal.com