?

Log in

No account? Create an account

Предыдущий пост | Следующий пост

Ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них.
От Матфея, 18, 20.

Меня зовут брат Эстебан.
Я доминиканец.
Мне 19 лет.
Я люблю Господа, святого Доминика, своих друзей, ночное небо над Галисией, терпкое вино, и «Песнь о Роланде».
Я побывал в объятьях смерти, и она выпустила меня.
Мне 19, и я люблю жизнь.

Четыре года назад:
Мне 15.
Неделю назад умер от мучавшего его много лет туберкулеза отец Жофре. Мой воспитатель. Католический священник из Франции, когда-то подобравший на улице Калеруэги пятилетнего нищего сироту. А потом: Сен Жан Пье де Пор, строгая и скромная жизнь, церковная школа, библиотека моего приемного отца: 55 книг в потертом кожаном чемодане, роль министранта на мессе, запах ладана и тонкий звон колокольчика.
И вот отец Жофре умер. Царство ему Небесное. А мне 15. И я иду в Сантьяго. Я хочу, чтобы святой Иаков подсказал мне мой путь, после того, как я совершу паломничество его Путем.
Алькантара дель Пилар. Сижу на потрескавшихся от жары камнях мостовой перед собором. Пью воду. Я голодный, но я привык. Мне хорошо. В Пути – все хорошо. У меня есть легкий посох – из дубовой ветки.
В Алькантара дель Пилар сиеста.
Встаю и выливаю себе на голову воду из бутыли, чтобы не так пекло яркое летнее солнце.
- Эй, паломничек, смотри вокруг!
Оборачиваюсь. Своей водой я забрызгал какого-то мальчика: он, кажется, мой ровесник, но выглядит хорошо одетым, сытым и счастливым. Отряхивает с красивой белой жилетки воду. А кричал на меня стоящий рядом с ним задиристый мальчишка – он выглядит чуть старше, яростно сжимает кулаки, на затылке топорщится вихор.
- Я побью тебя за своего брата!
И вихрастый кидается на меня с самыми серьезными намереньями. Через секунду мы уже катимся с ним по горячим камням, сцепившись в клубок.
- Да хватит тебе уже, Беньо! – раздается окрик второго.
… Слизываю кровь с разбитой губы. Мой противник ощупывает стремительно заплывающий опухолью глаз. А второй – в белой жилетке – с любопытством разглядывает меня. Спрашивает:
- Ну, и как тебя зовут, паломничек?
- Эстебан. Вы всегда начинаете знакомство с затрещин?
- Зависит от обстоятельств…. Меня зовут Энрико. А это мой брат – Бернардо.
- Наша фамилия Маурис – слыхал?! Наш дедушка самый уважаемый во всем городе, и папа тоже! – вмешивается старший.
- Беньо, не хвастайся и сунь голову в фонтан – глаз заплыл. А ты хорошо дерешься, Эстебан. Меня бы поколотил?
- А что – тебя твой уважаемый папа давно не порол, скучно стало? – с симпатией огрызаюсь я.
- А твой тебя, видно, хорошим манерам научить не удосужился! Где твой отец?
- На небе.
Повисает пауза.
- У нас тоже бабушка умерла. Дедушка по ней скучает… - неожиданно с непосредственным доверием сообщает мне Бернардо.

Через неделю я покинул Алькантару и продолжил свой путь. На рассвете Энрико и Бернардо провожали меня до перевала. Бернардо с гордостью всучил мне огромный пакет, набитый свежим хлебом, яблоками, и ветчиной. Энрико с улыбкой добавил к этому бутыль домашнего вина. Мы долго стояли у огромного валуна, розового в лучах восходящего солнца, и смотрели на долину.
- Я никогда не забуду это утро, - тихо сказал я.
- Это невозможно – забыть! – отзывается Бернардо, - мы никогда не забудем друг друга. И мы еще встретимся.
Я молчу. Энрико тоже. Младший переводит дыхание и продолает:
- Я знаю, мы обязательно встретимся. И я клянусь, что мы всегда-всегда будем тебя помнить и тебе помогать!
- И я клянусь в том же. – тихо отзываюсь я.
Молчавший до этой секунды Энрико протягивает руку:
- Клянусь!
Мы еще долго стоим, обнявшись, у валуна.
Когда я ухожу по горной тропе в Галисию, то не оборачиваюсь назад….


Два месяца назад.
Я стою на площади. Нас двести пятьдесят три человека. С меня сорван плащ. Ряса разорвана у ворота.
Меня схватили в монастырском храме, когда я пытался спрятать в холщовую сумку причастную чашу и облатки. Они выстрелом разбили замок, и вышибли дверь.
- Вон еще один, добро свое прячет от народа!
Удар прикладом по затылку. После этого меня за ворот выволокли на площадь. Нас – оглушенных, раненых, стаскивали на площадь. Нас было двести пятьдесят три человека. Двести пятьдесят три из доминиканского, клариссинского, и августинского монастырей: монахи, монашки, священники.
Немолодая женщина в брюках, с яростным, изрытой оспой лицом – яростно била ногами в живот старую сестру Пьедад. Один из напавших полоснул ножом по глазам отца Эухелио, маленького, смешливого отца Эухелио, моего исповедника. Я попытался встать, но не смог – не позволила боль в вывихнутой лодыжке. Я закрыл глаза и, читая про себя Розарий, стал ждать смерти. Она не пугала меня. Я молился за своих братьев и сестер, идущих на мученичество. Я молился за Испанию, невесть чем прогневившую Бога. Я молился за наших палачей, которые, сами того не ведая, создавали сейчас из моих избиваемых сестры Пьедад, отца Эухелио и многих других – святых для Господа нашего…. Я молился за свою грешную душу.
Меня резко подняли на ноги и впечатали в стену собора.
Ружейные дула, развернутые на нас, кажутся точками на горизонте.
- Слава Христу Царю! Слава Христу Царю! Слава Христу Царю!
- Ради свободы Испании! В ней не место обманщикам и ворам! Пли!
Дым, дым, дым. У смерти вкус порохового дыма, свежего льна, и железистый вкус заветревшихся яблок….

Перед глазами повисла серебристая пелена. Мучительная боль в правой ноге, и под ребром.
Наши трупы стащили и бросили у опушки леса. Хоронить нас было запрещено.
Пуля прошла под ребром навылет. Вторая расцарапала плечо.
Почему Господь подарил жизнь именно мне?
Колющая хвоя, пар от сырой земли.

Тихий стон. Я подползаю. Спутанные золотые волосы, слипшиеся от крови…. Я переворачиваю ее – еще одну выжившую. Узнаю это широкоскулое, побледневшее лицо – сестра Мария, клариссинка, та самая сестра Мария, с которой мы всего неделю назад бежали в монастырь под ливнем, с корзиной рыбы, купленной для матушки-кухарки. Бежали, откинув капюшоны и радостно хохоча.
Забрасываю ее руку себе на шею. И ползком, по метру в минуту отползаю в сторону. Я дышу. Мне все еще 19 лет. Но сегодня я сомневаюсь в этом.

Месяц назад.
И снова улица Алькантары. Все те же разогретые солнцем камни.
- Брат Эстебан, прошло четыре года. Ты, правда, думаешь, что эти мальчики тебя хотя бы узнают?!
Сестра Мария грызет угол скромной черной мантильи.
- Не знаю.
- Но ведь надеешься?
Я молчу, чтобы не ответить вертящейся на языке цитатой.

Мы две недели бежали сюда. Бежали по разбитой дороге. Зная, что по пятам за нами идут войска Народного фронта. Вылеченные доброй крестьянкой из-под Сантьяго, с тремя кусками хлеба на двоих на весь путь. В мирской одежде, собранной для нас всей деревней, дружно скрывавшей по амбарам от анархистов и революционеров чудом выживших монаха и монашку. Нам было 19 и 18 лет. И мы хотели сохранить жизнь, которую нам подарило Господне чудо.

Дверь дома Маурис распахнулась.
- Diabolo! Ti el idiota! Por que recibes dinero?!
Из поместья вылетел тощий, перепуганный юноша в забрызганной чернилами рубашке. Вслед ему неслись грозные крики:
- Я нанимал секретаря со знанием трех языков, а не для того, чтобы он путался в трех словах одного письма к французским кретинам!
На крыльце появился человек, при одном взгляде на которого не оставалось сомнений в том, что это – хозяин. Точнее – Хозяин. Своего дома, своей семьи, и жизни: своей, а, подчас, и чужой.
- Los holgazanes… - пробормотал он, остановившись в дверях и раскуривая трубку.
В теплой тишине дня звенели цикады.
- Сеньор, - я встал и поклонился, - если вам нужен перевод на французский, то я могу вам помочь. Я знаю этот язык почти как родной испанский.
Дон Карлос молча оглядел меня, задержав взгляд на потертой на локтях вельветовой куртке и порванной брючине. После этого он молча обернулся и жестом велел мне следовать за собой.

- Это Эстебан Розарио. Это Мария Розарио, его сестра. Они – наши новые слуги. Кроме того Эстебан исполняет обязанности моего секретаря, а Мария – домашней учительницы.
Энрико скользнул по мне взглядом и отвел глаза, провел ладонью по лацканам пиджака. Бернардо напротив – пристально вглядывался, точно пытаясь понять, не обознался ли он….
Я разлил по чашкам кофе с душистой, пахнущей ванилью и гвоздикой, пенкой. Кофе всегда мне удавался. Еще в дни послушания в монастыре.

- Эстебан! Ti el idiota! – Энрико отпил вина из глиняной кружки.
Мы сидели на кухне, за деревянным столом, перед нами стояла бутылка все того же домашнего вина и горящая свеча в медном шандале.
- Не мог сразу к нам прийти?
- Так вышло….
…Когда мы откупорили третью бутылку, уже рассветало. Бернардо сжимал руку Марии, потом ловко обхватил ее за талию. Сестра-клариссинка вскочила, оттолкнув юношу.
- Какая твоя сестра несговорчивая, Эстебан, - хихикнул уже изрядно нетрезвый Бернардо, - и откуда она у тебя взялась такая: красивая и несговорчивая?!
- Кстати, откуда? – серьезно поинтересовался Энрико, - ты же тогда еще рассказывал, что ты сирота….
Мы с Марией переглянулись. Я тихо поднял руку. Она прикрыла глаза, выражая согласие. В последние две недели мы привыкли понимать друг друга с полуслова.
А Бернардо снова положил руку на колено девушки.
- Думаешь, я такой, как все другие? Если ты мне понравишься – я еще и женюсь. Не веришь? Ей-Богу – женюсь!
- Не сможешь… - не сумев подавить скепсиса, ответила сестра Мария.
- Это еще почему?
- У меня уже есть Жених.
- Кто такой?! Это мне не помеха. Я его убью!
- Это вряд ли….
- Почему? Думаешь, я не смогу?! Я хорошо стреляю!
- Дело в том, что моего Жениха уже один раз убили… примерно две тысячи лет назад….
Бернардо замолчал, пытаясь осмыслить сказанное. Энрико вскинул на меня понимающий взгляд.
- Да, Энрико, - тихо ответил я на его немой вопрос, - и я тоже.
Слегка протрезвевший Бернардо молча пересел на дальний стул. Вскинув глаза на Марию, он пробормотал:
- Прости.

Позавчера.
По поручению дона Карлоса я на неделю уезжал в соседний город. Отвозил письмо, которое глава Семьи не хотел доверять официальной почте. Мария была со мной.
А когда мы вернулись, то не узнали города….
…Они пришли и сюда. Этого ждали со дня на день. Я увидел красные шапки. Услышал выстрелы. Черной дырой зияла дверь разоренного храма святого Ираклия, крест был сбит. Я закрыл лицо рукой. Я боялся почувствовать запах пороха, льна и заветрившихся яблок. Сестра Мария, смертельно побледнев, схватила меня под руку.
На углу я увидел издалека Фелиппе, младшего сына дона Карлоса. Он радостно смеялся, болтая с кем-то из горожан. Что все это значит? Семья поддерживает режим анархистов? Кто?! Фанатичная католичка сеньора Долорес? Энрико и Бернардо – убежденные карлисты?!
Бежим к вилле Маурис. Радостные крики: «А вот и слуги вернулись!» Кто-то, кажется Алехито – крестник сеньоры Долорес – взахлеб рассказывает нам о происходящем в городе….
Мы с помощью новой служанки Карлиты – шестнадцатилетней андалусийки с темными глазами и решительными жестами – пытаемся прибраться на кухне. В доме висит атмосфера тяжелой, взнервленной тревоги. Как в крепости перед осадой. Я осторожно спрашиваю, куда подевались Бернардо и Энрико. «Ушли с дробовиками в горы» - отвечает мне кто-то. Значит, - думаю я – к карлистам. Все-таки ушли. Горячий, мечтающий о войне, как средневековый мальчишка о Крестовом походе, Бернардо. И хладнокровный Энрико, не расстающийся с пистолетом. Ушли.

Торжественные трапезы позабыты. Семья в разброде, все неприкаянно шатаются по дому. Заходят на кухню, невыразительно просят поесть. Помогаю сбившейся с ног Марии приготовить что-нибудь на скорую руку. Сестра деловита – такой она всегда бывает, когда хочет заглушить боль и тревогу. Губы шепчут немую молитву.
Дон Карлос сидит в зале за столом. Он по-прежнему величественен, но теперь в его облике появилось что-то растерянное и печальное. Его сыновья, невестка, внуки, занятые какими-то неведомыми делами приходят и уходят. Присаживаются за стол, на ходу схватывают бутерброд. Похудевшая, посерьезневшая Анита, ставшая сестрой милосердия, устало пытается поесть, но у нее уже закрываются глаза….
Пробегаю по черному коридору к задней калитке, сворачиваю к домашней часовне. Произношу краткую молитву. Я верю.

- Эстебан! Мы принесли к нам крест из собора! – это кричит Энрико, появившись на пороге дома, кричит вместо приветственного hola, едва увидев меня. Я начинаю хохотать, стараясь не уронить тарелки.
- Потише! – прошу я друга.
Энрико хлопает меня по плечу.
- В нашем доме никто не посмеет вас тронуть! – возмущается Бернардо.
Оба брата запыленные, голодные и веселые.
- Три часа лежали в кустах – и ни одного ПОУМповца! – сокрушается Энрико, отхлебывая вина из горлышка бутылки. – Я неудачник.

- Мы пойдем на мессу и никто не остановит нас! – кричит сеньора Долорес, торжественно потрясая кулаком.
Верные католики собираются у дверей виллы Маурис.
- Почему мы должны прятаться?! Нет, мы будем исповедовать свою веру открыто! – продолжает Долорес. – Мы возьмем крест и отправимся на мессу, и пройдем крестный ходом по всему городу. Мальчики, берите дробовики!
Я бросаю недоваренные макароны. Задуваю огонь в очаге. И большими неблагочестивыми прыжками несусь через весь дом к воротам. Сестра Мария, поспешно запихивая за пояс потрепанный молитвенник бежит за мной.
Мы подхватываем крест: Энрико, сеньор Висенте, и я. Радостный Фелиппе бегает вокруг нас с пистолетом, у него явно чешутся руки пристрелить того, кто осмелится нам помешать.
Я знаю, чем может закончиться наша затея. Я помню Сантьяго. И 253 убитых. Я знаю, что занявшие город ни шутить, ни милосердствовать не будут.
Я делаю то, что должен.
Когда мы выходим, я громко и привычно начинаю петь Pater noster. Несколько голосов подхватывают. Сеньора Долорес смотрит на «слугу» с некоторым подозрением….

После мессы в соборе святого Ираклия мы несем крест через весь город – в святую Пилар. По пути начинается перестрелка.
Я продолжаю громко читать молитвы. Я исполняю свой долг. Мне стыдно только за то, что у меня не хватило смелости? времени? сообразительности? переодеться в рясу и плащ. Неважно? Богу важно то, что в душе….
Вход в собор. Перегорожено. Анархист с папироской в зубах вскидывает дробовик. Продолжаем стоять, читаю молитвы.
Женский крик на высокой ноте, это Лурдита:
- Немедленно прекратить молитвенное собрание! Среди вас не должно быть священника.
Пауза.
И уверенный голос сестры Марии запевает литанию Имени Иисусову.

Вбегаю в госпиталь ПОУМ.
В поисках своих.
Наш крестный ход был разогнан – Господи, как нелепо и как по-испански! – вырвавшимся из загона быком. Мне повезло – только ранена рука.
А раненый в грудь Энрико молча лежит на больничной койке. Над ним сидят сестра Мария и Бернардо. Упрямый Беньо отказывается двигаться с места.
- Уходи, идиот, тебя тоже ищут, как и меня! – шепчет Энрико.
Вскидываю глаза:
- Сестра!
Мгновенно поняв меня, Мария уводит Бернардо. Тот пытается сопротивляться, но за Марией идет послушно, как ребенок. На выходе оборачивается:
- Эстебан, ты останешься с ним?
- Я от него не отойду, обещаю тебе!
- Значит, все будет хорошо….

Сижу на больничной койке. Энрико, бледный и слабый от потери крови, но радостно балагурит. Пьем вино из оставленной Бернардо фляги.
- Вы что, рехнулись? Какой алкоголь? Он же ранен.
- Поверьте мне, доктор Анхель, ему станет только лучше!
Чувствую себя расшалившимся мальчишкой, сбежавшим из дома.
Воет сирена.
Собравшиеся в госпитале поют революционные песни. Мы с Энрико, обнявшись, читаем Credo. Весело и радостно, точно нам снова по 15 лет….

Через полчаса приходит дон Карлос и забирает внука из госпиталя. Он смотрит на нас, хохочущих, и молча качает головой. Кажется, вспоминает собственную юность.

…А на кухне сестра Мария скорбно глядит на брошенные мною четыре часа назад макароны. Они превратились в пересоленный клейстер.

Ночью вся семья тихо уходит из дома. Вооружившись. Все, кроме отправившейся спать Аниты, служанки Карлиты, старого дона и нас с сестрой Марией.
Я провожаю глазами Маурисов, тихо проскальзывающих в ворота.
Черная, бархатная южная ночь. После дождя молчат цикады.
В зале распахнуты окна. Пахнет душистыми травами. После дождя все запахи наливаются силой, и кружат голову….
Мы сидим за столом напротив дона, позвавшего нас разделить с ним тягостное ожидание. Это ожидание уже давно стало и нашим тоже….
Открываю Библию. Сомнений нет.
- «И Ангелу Лаодикийской церкви напиши: так говорит Аминь, свидетель верный и истинный, начало создания Божия: Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих. Ибо ты говоришь: „я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды“; а не знаешь, что ты несчастен и жалок, и нищ и слеп и наг. Советую тебе купить у Меня золото, огнем очищенное, чтобы тебе обогатиться, и белую одежду, чтобы одеться и чтобы не видна была срамота наготы твоей, и глазною мазью помажь глаза твои, чтобы видеть. Кого Я люблю, тех обличаю и наказываю. Итак будь ревностен и покайся. Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему и буду вечерять с ним, и он со Мною. Побеждающему дам сесть со Мною на престоле Моем, как и Я победил и сел с Отцем Моим на престоле Его. Имеющий ухо да слышит, что Дух говорит церквам»
Дон Карлос задумчиво поднимает на меня глаза. Кажется, отрывок из Писания тронул его до глубины души.
Почему мы сами не замечаем, как успеваем привязаться к людям?.. Этот момент нельзя поймать, зажать в ладонях, как ночную бабочку. Так же, как невозможно уловить момент прихода сна.
Я тихо, не скрывая волнения в голосе, рассказываю о себе. О брате доминиканского Ордена. И о сестре Марии. Сестра молча сжимает мою ладонь. Когда у меня срывается голос – подвигает мне стакан с вином. Когда я повествую о расстреле в Сантьяго – закрывает лицо руками.
Старый дон молчит. Его лицо меняется – или это причудливая игра света от пылающих на столе свечей?..
- Я не знаю, брат и сестра, куда поведет вас ваша дорога дальше, и чего потребует от вас ваш долг. Но пусть отныне мой дом станет вашим домом.
Мне, нищему монаху, не пристало иметь дом. Да и был ли он у меня когда-нибудь? Но сердце полно признательностью к тем, кто предложил мне этот дом… почти семью….

Остаток ночи смешался в невнятные отрывки.
…Разговоры об Испании.
…Неожиданно всплывшая у меня в памяти картинка: наша монастырская библиотека, седые кудри отца-переписчика, скрип пера по бумаге, и разворот книги, лежащей передо мной на исцарапанной буковой столешнице. Зеленый витой крест. Крест ордена Алькантара! Решение приходит мгновенно, сестра понимает меня с полуслова.
…Энрике не то плачет, не то смеется, когда слышит про идею возрождения Ордена Алькантара. Бернардо бурно радуется.
…Серьезный разговор с Фелиппе. У меня не было сомнения в том, кого представлять Королю в качестве кандидата в Командоры. Фелиппе пьян, Фелиппе счастлив, у Фелиппе горят глаза.
…Сеньор Висенте. Тоже не очень трезвый. Мы все здесь такие. Мы с Энрико тихо спорим о каком-то месте из блаженного Августина. Энрике, как всегда, упрям и ужасающе логичен. Висенте, с воплями отгоняющий меня от своих племянников. «Эстебан, чем вы там занимаетесь с Энрике?!» «Софистикой, сеньор!» «Н смейте заниматься софистикой с моим племянником!!!» Все покатываются от хохота. Висенте, бурчащий себе под нос: «Знаю я этих монахов».
…Утро. Рассвет. Беньо и Энрике, рвущиеся в город с оружием. Висенте вскидывает ружье. Выстрел. Еще один. Господи, какие идиоты!
Анита приводит запанного доктора Анхеля.
- На вас что, напали?
- Нет, доктор. Ээээ, Маурис… повздорили!
Доктор сердито извлекает пулю и перебинтовывает всех троих.
- Опять спиртное, пута мадре! – возмущенно вопит он.
- Доктор, вы что – не испанец? Как может быть плохо от хорошего вина?!

До позднего утра я сижу у постелей наших раненых, меняя им перевязки. Задумываясь о том, какие молитвы мне пора читать: вечерние или утренние, засыпаю, уронив голову на стол.

Календарь

Июль 2018
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031    
Разработано LiveJournal.com