?

Log in

No account? Create an account

Предыдущий пост | Следующий пост

"Девочка-головная-боль, тёмное дитя предназначения и наш двойной шпион "
Аврор Коннах “Ёж” МакКарти о Лилиан Паркинсон
.

Вступление:
30 лет назад в Британии существовала ячейка учеников Целлариуса. При наличии всего трех действительно взрослых сильных волшебников, в массе своей она состояла из молодежи. Их ставка находилась в старом доме в Ист-энде, точное местоположение которого знали только три взрослых волшебника, Марк Паркинсон и Джозеф Ностромо (оба успели получить печать легкой некромантии). Штаб-квартиру накрыли авроры, вероятно, ,был предатель. В ходе операции авроров были арестованы два из трех взрослых волшебника, небольшая часть молодняка и Джозеф Ностромо. Аврорат отдал его под суд, и тот отделался легким наказанием - клеймом (литера “А”) на тыльной стороне левой ладони. Он вернулся к остаткам ячейки, и обрисовал им печальную ситуацию. Марк Паркинсон проявил неожиданное благоразумие и заставил всех дать слово волшебника о том, что они завязали и более не вернутся к прежним занятиям. Впрочем, всем и так было ясно, что надежды на возвращение Учителя нет. Однако, год назад в Британию прибыла новая группа учеников Целлариуса. Они связались с Марком Паркинсоном (к тому времени работник в Министерстве Магии), который, на самом деле, никогда не оставлял мыслей о возвращении Целлариуса. Он согласился провести обряд над своей дочерью, которая была рождена специально для этого. Местом для проведения обряда, который проводился в августе, была выбрана старая база в доме в Ист-энде . На нем присутствовал сам Марк Паркинсон, двое новоприбывших
и Дориан Грей. Смысл ритуала был в том, что Лилиан Паркинсон должна забеременеть от отца по ходу ритуала. Авроры зафиксировали всплеск Силы, прибыли на место преступления и начали ломиться в дом. В этот момент некроманты отвлеклись, Лилиан (изнасилование уже началось, но процесс еще не был завершен) вырвалась, нарушила ритуал и аппарировала. Лилиан Паркинсон снова появилась на публике,только явившись к Хогвартс-экспрессу."
Из показаний Фредерика Доджа.

Ты видишь свет во мне, но это есть твой собственный свет! (с)

День первый.
Как сквозь тусклое стекло.

Я никогда не оглядываюсь назад. Потому что знаю – там я увижу пропасть….
На моих устах – роза молчания. Все, что должно сгореть – сгорит внутри меня и никогда не получит выплеска. Единственная трещина, только подтверждающая герметичность колбы – тонкая алая нить на запястье – знак обета, принятого от сестры.
Между мной и миром тонкая завеса – как та мутная пленка, что затягивает глаза слепца.
Я никогда не смотрю вперед. Там тоже ничего нового… там я увижу ту же пропасть.


Большой зал. Тускло-зеленая скатерть. Тускло блестят рождественские гирлянды. Как за тусклым стеклом скользят люди. Все звуки для меня приглушены. Смысл недоступен. Я смеюсь – смеюсь истерично, громко – но даже этот звук не разрывает завесу! Осуждающий взгляд префекта Школы и моей клятой родственницы – Катарины Гринвуд. Шла бы она к мантикорам!
Я закидываю ногу на ногу. В моей руке – пожелтевший череп, мой друг «Себастиан». Господи, да неужели вы все думаете, что я сама не вижу собственной нелепости??? Лучше так, лучше так….
Поднимается директор. Кто-то – кажется это Урсула Флинт – дергает меня за рукав. Машинально встаю. Журчит ласковая однообразная речь: Выставка, Турнир, представление гостей. Я близорука и не в силах разглядеть лиц.
- Триста тридцать три галлеона! Беру! - в восторге шипит сидящий напротив меня Марволо Гонт, вытирая грязные руки о скатерть.
Скука.
Гостиная факультета. В ловких руках Кустоса Лейстренджа хлопает пробкой бутылка шампанского. Пена шипит в бокале. Блэк рассказывает пражские легенды. Стук в дверь. Лежу, закинув руку за голову, юбка задралась, обнажая колени. Малфой открывает – в дверях мелькает фигура сестры: прямая, как гранитный памятник, закованная в корсет, закованная в собственные иллюзии – так же, как и я, Боже, так же, как и я…. Розалин кидает на меня ледяной взгляд и молча уходит. Я смеюсь, издевательски хлопнув рукой по атласу дивана. Смеюсь, потому что уже не могу плакать. Кажется, я ненавижу единственного, оставшегося мне близким человека. Никто не предает с таким успехом, как близкие.
Дориан наливает шампанского в череп, пью под общий смех.
- Смирно! – хлопок двери: это влетает декан.
Лениво поднимаюсь, одергивая юбку. Без интереса слушаю скучные дисциплинарные выкладки: «префекты – сержанты, их помощники – капралы, кают-компания должна быть в идеальном порядке… и повесьте, наконец, портрет Королевы, чёрт вас всех дери!» Снова разваливаюсь и гляжу в потолок. Декан скользит по мне взглядом, но молчит. «Солдафон» - думаю я.
Звон бокалов. «Боже, храни Королеву!»
Ску-ка!
Тоска.

День Второй.
«Вокруг меня – слепые зеркала…».

Все та же скука.
Натурфилософия, - невыносимо. История Магии – только мне одной кажется, что Бинс раз десять противоречил сам себе? Чары – Гласиалис, Кондиликвеско: слабое оживление. Как действует Кондиликвеско на уровне Ультима – вот вопрос!
- Напишем эссэ? – прохладно, но с надеждой предлагает мне Розалин.
- Ну, напишем….
ЗОТС – относительно любопытно. Целую лекцию читает «мистер Геллерт» - чемпион от Дурмстранга. Он мне не нравится, похож на фанатика, хотя умён бесспорно.
Вечер в Каминной Зале. Блэк поит меня чаем, какие-то общие разговоры. Кажется, Блэк, несмотря на всю его нервозность несколько меня успокаивает….
Сен-Жермен входит в залу, сияя блестящими глазами, смущенной улыбкой, и фиолетовыми атласными одеждами. Милейший французский акцент, отточенная жестикуляция. Сначала «путешествие во времени» вызывает недоверие: что за фокусы? Но, когда граф мелом над камином чертит схему работы с историей крови, во мне просыпается любопытство и… о, да, кажется я заинтересована, и еще мне кажется…. Когда Сен-Жермен предлагает выбрать из схемы эмоции для работы (горе, вина, азарт, одиночество…), мы с Розалин одновременно выбрасываем руки вверх и. не сговариваясь, в один голос произносим:
- Вина!
…Кажется, на этот раз разговора с сестрой не избежать. Первое и последнее наше объяснение закончилось битыми бокалами и прилетевшим в меня Инсендио Максима. С тех самых пор мы практически не разговариваем.

Сидим в спальне Розалин. Из шкафа вываливаются пышные юбки и разноцветные корсеты в кружевах: здесь обитают три главных леди-модницы школы: Паркинсон, Лейстрейндж, и, конечно, Гринграсс. Недопитый кофе в белой веджвудской чашке – разглядываю гущу. Сердце колотится. Рама высокого готического окна приоткрыта, тянет морозным воздухом.
Разговариваем. Так, точно ничего не изменилось и, одновременно, так, словно изменилось все. Сестра вытаскивает бутылку Бордо – густое красное вино льется в высокие кубки, парные кубки, подаренные нам в год поступления в Хогвартс. У нас почти не возникает вопроса: что делать? Схема работы складывается сама собой, и вот мы уже снова говорим одновременно, попадая в унисон мыслями, формулировками…. Страшно: то, что мы хотим сделать, может плохо кончится, никто никогда не знает, чем оборачивается для волшебника использование собственной крови….
- Кто не рискует, тот не пьет шампанского. А его у нас еще ящик в гостиной – не готова отказываться! – хмыкаю я, скрывая волнение.
Розалин молча кивает.
Я лежу на ее кровати и набрасываю на пергамент отдельные слова, постепенно складывающиеся в живой рисунок. Моя вина перед сестрой, за которой я ощущаю неведомую, смутную Вину перед всем миром, изливается на желтый лист в ломаных, болезненных рифмах. Розалин кладет мне руку на плечо. Читаю, срывающимся голосом только что написанное:
- Я не ропщу, хоть от тебя пришлось
Принять так много грусти и печали,
Что море обернулось морем слез,
А сад – тюрьмой из олова и стали.
И если той же сталью ранен ты,
То для меня нет горшего страданья.
Я жажду искупления Вины,
Сжигая ложь фальшивых оправданий.
… В моих руках лишь пепел и зола,
Остывшие и горькие, как память.
Вокруг меня – слепые зеркала,
И чем еще возможно сердце ранить?..

Прощения молю, едва дыша.
Склоню колени – и взлетит душа.


Я опускаюсь на колени перед Розалин и говорю все, что не могла сказать даже самой себе. Ничего не желая так, как ее взгляда, который хоть немного – освободит от этой боли, сжигающей меня последние полгода. Шорох платья – и сестра падает на колени передо мной. Я точно смотрю в магическое зеркало. Задыхаясь, она говорит свои слова покаяния. Мы обе знаем, что делать дальше. Встаем друг напротив друга, достав палочки.
- Конъюктивитус, Лилиан.
О, чёрт! Песок в глазах, слезы, прикрываю горящие веки ладонью. Почти ничего не видя, наощупь протягиваю руку:
- Конъюктивитус, Розалин.
Наши слезы капают в пузырек чернил.
Розалин достает кинжал. Я одним глотком допиваю Бордо и протягиваю свой бокал. Взмах клинка, и с запястья сестры капает кровь – такая же алая, как и вино. Надрезаю собственное запястье. Чистая кровь… благословение или проклятье? И то и другое, милый друг.
Бинтуем друг другу руки. Кровь стекает в чернила, смешанные со слезами, и этой тройной смесью я, аккуратно скрипя старым пером, пишу на пергаменте строки сонета. Когда состав высыхает, складываю лист. Чуть подумав, вывожу сверху: «Вина. Сестры Паркинсон». Тремя взмахами пера, рисую лилию и розу… еще два движения – и цветы перечеркивает крест. Работа завершена.

Уже давно пробил отбой. Розалин прячет в своей спальне меня и… Дориана, только что едва не налетевшего в коридоре на завхоза – в третий раз за ночь. Ждем момента, чтобы незамеченными ускользнуть в свои подземелья.
- Ритуал, сегодня! – шепчу я Дориану.
Ритуал по вызову духа, свиток, найденный еще в начале лета в библиотеке Паркинсон-холла. Сейчас, на волне всплеска жизненных сил, хочется попробовать что-нибудь интересное. Вдруг боль отступит, как уже отступило – немного! – чувство вины?
- Я хочу с вами! – немедленно взвивается Розалин, взревновав: то ли меня к жениху, то ли нас обоих – к любопытной ритуалистике.
Скатываемся в подземелья Слизерина и, взяв с собой Урсулу Флинт и Сириуса Блэка, запираемся в каморке, где домовики хранят постельное белье. Пахнет чистой накрахмаленной тканью. Темно. В свете люмосов черчу круги мелом и солью, объясняя всем участникам суть ритуала.
- А ритуал-то тёмный, - решительно отрубает Розалин.
Да что ты говоришь? Конечно, темненький…. Ага, а то я темных ритуалов не видела! Розалин, почувствовав мой немой скепсис, кашляет и умолкает.
Сидим в кругу, глаза закрыты, моя ладонь вытянута над свечой. Внезапно с ног до головы обдает холодом, и мы слышим душераздирающий вопль и лязг мечей.
- Ко мне, мои рыцари, мой Алый Орден! Я, сэр Годфрид, потомок Гриффиндора, поведу вас за собой!..
Сижу, обливаясь ледяным потом. Трижды приходит неосторожно потревоженный нами дух: в трех своих ипостасях. И когда он является в обличье Темного Лорда, я чувствую, что слабею, ладонь дрожит над огнем, мне дурно, я чую приближение чего-то огромного, ненасытного – это дышит бездна, точно так же, как и тогда…. Какая же ты дура, Лилиан, когда уже жизнь тебя чему-то научит, когда уже уймет слизеринскую страсть к завершению сюжетов?!
Годфрид уходит, стихает лязг мечей. Я хочу было прервать ритуал, но ощущаю приближение еще кого-то, слабое, болезненное дыхание. Я чувствую, что рядом кто-то умирает от боли и невыносимых страданий.
- Кто здесь, где я?.. О, Мерлин, как хочется спать, три ночи без сна… и холодно. Холодно….
- Кто вы? – тихо спрашиваю я.
- Янош. Меня зовут Янош, и мне очень холодно. Будь проклята эта война!
- Какой сейчас год, Янош?
- Как какой, сорок третий, конечно же… спать….
- Тысяча восемьсот сорок третий? – я вовремя соображаю, что в том году не было никакой войны. – Тысяча семьсот сорок третий? Шестьсот сорок третий?
- Вы что, смеетесь? – хриплые всхлипы. – Конечно, тысяча девятьсот сорок третий. Кровь, ненависть. Мы все в огне. Это чудовище – Геллерт Гриндевальд – развязал эту проклятую войну, уже три год мы сражаемся из последних сил….
- Британия, на чьей стороне Британия?! – это голос Розалин.
- Британия доблестно сражается против Гриндевальда, гибнут ее лучшие солдаты. Фельдмаршал Юстатас Пиливикль держит линию фронта из последних сил! Мерлин, как больно, как хочется спать….
- Все. Янош, ступайте. Идите с миром. Идите с миром все пришедшие, - я заклинаю духов уйти, чувствуя, что сейчас мои собственные силы иссякнут.
Задуваю свечу, открываю глаза. Смертельно бледный Сириус Блэк зажигает висящие по стенам факелы. Я поднимаюсь с каменных плит пола и тут же падаю, не в силах устоять на ногах. Блэк и Дориан поддерживают меня.
Мне нечего сказать. Я молча смотрю на собственную ладонь, покрытую черной копотью….

Комментарии

( 1 комментарий — Оставить комментарий )
julselot
14 янв, 2012 01:05 (UTC)
Склоню колени – и взлетит душа.
Прекрасный ритуал. И страсть к завершению сюжетов.)Люблю Слизерин.
( 1 комментарий — Оставить комментарий )

Календарь

Февраль 2018
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728   

На странице

Разработано LiveJournal.com