?

Log in

No account? Create an account

Шем

Над Прагой, провалившейся в стоячую воду вечера,
Юпитер во Льве царственен и вишнёв.
Голем молча возжигает ханукальные свечи.
«Шабат Шалом, сынок, - говорит ему ребе Лёв, -

ты один, как персть, у меня остался.
Что скажу Господу? Берешит, скажу, Берешит…».
В водах печали талит покрывает тело, как черепаший панцирь,
ибо тот не обретёт мудрость, кто не грешил.

От сияющих уст раввина отделяется имя Бога
и плывёт облаком вдоль полок космической кладовой.
…Вот Эдвард Келли вниз головой, за правую ногу
подвешен на голодный пражский Орлой.

Вот тихо Тихо Браге грядёт к стакану,
пьёт – и между устрично угольных губ проступает ртуть.
Вот Кеплер молится на мельнице, в дупель пьяный,
и слова, как звёзды, перекатывает во рту.

«Все твои друзи, никчемный мудрец, мертвы,
дуй-ка к нам: из Праги Чёрной да в Золотую!
быть буквой в тексте вечной игры,
переродиться из точки в постоянную запятую.

В Сказке нет времени. А значит и смерти нет.
Лишь вечный пир на нагом теле княгини Либуше,
глянь – в Градчанах Чёрт и Вор в карты режутся на стене,
и в этой партии нет и не будет выигравшего,

Джон Ди вечно прядёт золото из соломы, как будто жив –
это же почти не отличить от Рая!»
И Махараль смеётся: «Изыди, отец всей лжи,
сыны Давида облекаются в бессмертие, умирая».

Метки:

Джимми

Джимми матрос из скверных,
Джимми совсем пропащий,
Джимми в порту Калькутты
явился трижды Господь.
Впервые – когда, подравшись,
с громилою-португальцем,
он бысть повержен на камни
заплёванной мостовой.
И узрел белое пламя,
из которого вышли
судно с вантами, баком,
и корабельным котом,
потом оттуда явились
ром, сидр, и даже виски,
потом слоны Ганнибала,
и светлый Иерусалим.

В другой раз Джимми в борделе
был с самой дешёвой шлюхой,
но вдруг ее тело стало
сахар и молоко,
плечи упёрлись в небо,
в патлах немытых – звёзды,
и множество рук держат
радуги всех миров.
Джимми – хлоп на колени,
к ногам ее припадая,
и божественный лотос
на стопах ее сиял.

А в третий – Джимми набрался
этой проклятой водки
и, грохнув об пол бутылку,
нежданно пустился в пляс.
И в прах пал кабак портовый,
и корабли на рейде
рассеялись, точно пепел
на грозном ржавом ветру,
весь мир растворился пылью….
…И кто-то сказал с восторгом:
«Господи, как красиво
Танцует пьяный матрос!»

Мануал по метапоэзии

Поэзия будущего. Она не различает автора и читателя. Не пользуется
средствами выразительности.
И вообще условна.

Представьте себе. Два, написанные просто и ровно,
каждое – на отдельном белом листе

слово ТРИРЕМА и слово РАЗЪЯТЫЙ.

И сразу – пахнет потухшим кострищем, ржавчиной, давленной мятой,
и – самое прекрасное – гнилыми водорослями
и горло, как икра, наполняют округлые образы,
звенят кривые монеты, хлюпает глина,
с рассохшейся скамейки поднимается Старший Плиний,
из-под морщинистой руки вглядываясь в терракотовый запад,
где Немейский лев на немеющих слабых лапах
упадает к сандалиям Иолая
– из даров самый прекрасный вручён играя –
и лукавый мальчишеский взгляд, опущенный долу,
определяет отношение к героике, но не к полу.
По земляному полу катится кружка. Се смерть Сократа
кладёт начало сакральности человеческого заката.
И проступают из незамутнённых углов листа
латунные листья лаврового куста,
и звенят серебряные молоточки где-то в предсердии –
вот так ювелиры драмы двигаются к бессмертию,
создавая – о, боги! – ахиллов щит.
И вот великолепный Олимп трещит,
как пионы вянут нежные гвозди,
снегом опадает облачный мостик,
и удаляется, в грозе растворяясь, Зевс….

На чистом листе написано БАЗИЛЕВС.

И от ужаса Божественного хмелея
вздрагивает мускулистая нищая Галилея,
дальнобойщики выезжают из Персии в Бет-Лехем,
и основателю династии Идумеев гадают на требухе,
и глаза Йосефа наполняются старческими слезами….

Теперь вы знаете.
Дальше – сами.

λογοσ

Четвёртый сюжет

Гроза. Электричкой с платформы Бугры
мчись до Пулковской Громокипящей Обсерватории,
глядеть, как валятся из вспоротого брюха небесных рыб
молоки сюжета, икра истории.

Подними глаза, стеклянный зверёк-философ,
радуйтесь, убитые дымом кавалергарды!
Вот Гумилёв ведёт на развратных, как зебры, матросов
свой отряд рокочущих леопардов.

Но нисходит с высот Некрополя Мандельштама
не Прозерпина, а прапорщик Ганимед:
в голубой шапке, прокуренный, голоштанный,
подающий водку и винегрет.

И в хипстерских барах по веленью сухого сидра
снова орут, распределяя роли,
и короля сегодня играет свитер,
и снова не обойтись без крови.

И снова едет сквозь уши трамвай желания.
И звук ремня, выхлестнутого из шлиц.
И женщина снова встаёт – и она живая –
из-под мраморного льва, имеющего сто лиц.

И пламенеет, к сукну рукава приколота,
Аврора. И лопнувший волнорез.

Мы думали – это была оборона города,
а поэт в пальто обшарпанном шёл на крест.

452093
В это воскресенье (9 июня) я читаю сольную программу в прекраснейшем месте - "Полутора комнатах" Бродского. Приходите!
В 18:00 по адресу: Литейный пр., 24.
https://vk.com/event183152270

Афиша Полторы комнаты2

Соль

Старца душа солона и тверда, как вобла,
а тело юноши прохладней, белей пломбира.
…И вот Капитан – добродетельный, но не добрый –
выходит на мостик из сердца «Бури» Шекспира.

Где-то на земле мужчина гуляет по краю шутки,
пока женщина купается в водах паники.
А героя судьба вырезает из чрева мёртвой маршрутки
потому что команде нужен механик.

Вот у матроса из ладоней сочится млеко,
и это означает недавние роды,
депрессию, низкое давление, дождь со снегом,
и прочий гекзаметр из прогноза погоды.

Есть справедливцы до косточки, вроде Ноя:
всякой твари по паре, корове – вол.
А у Капитана нет ничего личного, кроме моря:
кровь ударяет в рёбра, как волны в мол.


Капитан возносит руку, мерцают ризы,
и тварь всплывает – стозевна и многоглаза.
«Какие страшные трагедии с людьми устраивает реализм!», -
бормочет пьяный вахтенный Карамазов.

Солярка иссякла. Водоросли как лес
идут на палубу, команда вопит гортанно.
И тогда на судно нисходит среброногий связной Гермес
и становится возлюбленным Капитана.

Капитан вызывает Колхиду. В эфире – мрак.
Не слышно даже философских диспутов ангелов и мурен.
О, Колхида, Колхида! О, царский брак!
И золотое руно сияет сквозь всякий тлен.

c4ead5db3a72

- гостеприимство -

Шма, провинция.
Под грохот футбольных труб
ангел входит под сень стадиона полого.
Рядом монастырь лежит – белый слоёный труп,
цедя песнопений сладкое олово.

И выходит из однушки, как из оков,
женщина с пальцами, что восковые свечи,
и падают в траву бунин, толстой, лесков,
и, расправляя мясные плечи,

вьются вокруг рыцари в адидасе,
приглашая на дискотеку прекуртуазно,
а лунный взгляд бесстрастно скользит по синякам, лампасам,
мерцая, как противотуманный огонь камаза.

В лунках ногтей у нее постоянный зной –
и отмыта квартира до отвращенья.
Но невзирая на это каждой весной
память женщину погружает в сырые свои пещеры.

У сестры ее – ныне покойной Маши
было лицо загадочное, как шоколадный пряник,
походка – точно вдоль ямы глиняной трактор пашет:
взгляда ковш то в землю ткнется, то в небо прянет.
Машка-толстуха приволокла к сестре
тусу студентов – будто чайник внесла кипящий….

И взвились рожающие руки – вот так в костре
вечно полыхает худая ящерка.


Пел пирог в голубой духовке,
как перед запуском космонавт,
лежали картошек боеголовки,
смертию смерть поправ,

вонзались стрелы лука-порея
в душу самую, вашу мать!
И творог дрожал, бледнея,
готовясь гибель принять.

Какие были меренги –
нежнее ангельских крыл!
А паштетов шеренги!
А шашлыка пыл!


Чего тут было ожидать от сестры-неряхи,
и от брата – санитара местной больницы?
Гостеприимство поднимает из праха
в праотца Авраама сухие выси,

разве не так у святых отец
писано – водкой на облаках –
и на заклание грядёт телец.
О, акедат Ицхак!

Разве не так?
Но гудит по имени
голосовой прибой:

«Марфа,
Марфа!
Глупая и любимая.
Поговори со Мной».

«Девушка на кухне», картина итальянского художника Андреа Коммоди (16-17 века)

Бессонница

Москва. Бессонница. Вшивая экзистенция.
Сухое вино. Настойка пиона. И корвалол.
И показывает УЗИ уязвленного словом сердца:
в аорте – Гомер, в митральном клапане – Конан Дойл.

Этюдник. Санкт-Петербург. Ювенильная лихорадка.
Дурацкие тесты. Апрельский тестостерон.
Где уж тут спать. Как распахнутая парадка
мир обступает со всех сторон.

Обгрызенный батон. Огород. И голодный Тихвин.
Расквашенные колени. Рассада в горшках. Герань.
Герои не спят. Они умирают тихо,
и сок одуванчика течёт из открытых ран.

Мамин вопль. Тьма. И острый запах оливы.
В полночь камень медленно отдаёт полуденный зной.
Вот там-то спалось! Так сладко и так счастливо,
несмотря на просьбу: «Бодрствуйте со Мной…».

photo_2019-04-19_17-45-18

Данте

Беги из Флоренции, Дант, как поросёнок Пётр.
Ты умрёшь. Как все. И это – благая весть.
Ты с гибеллином по фене ботал,
писал стихи, опасался сесть,

был в восторге от собственного сарказма,
вожделел голый мрамор греческих тел,
но, в отличие от зырящей протоплазмы,
ты хотя бы думать умел.

Кстати, спойлер – тебя это не спасет,
словесности нелепый солдатик,
потому что в этом мире возможно всё,
кроме одного – спасенья без благодати.

Над площадью Дуомо, как в маслобойке,
смешан гул голосов и грачиный грай.
Живые женщины ведут в ресторан и в койку,
и только та, что умерла, отворяет Рай,

и только Бог, что умер, может воскреснуть
(об этом знала Изида, но не Пилат)
эта мысль вгрызается в сознание – мол, нечестно! –
как в волглую древесину входит пила.

Эпоха звёздных симфоний и войн в разгаре,
но все повально заткнули уши,
и что толку, когда Бог говорит с Гагариным,
если Гагарин не хочет слушать.

Зверь будет пробовать мир повергнуть в гигантский клип,
действуя через школу и сквозь семью.
Данте Красная Шапочка, ты в лесу заплутал и влип,
но я иду к тебе навстречу, как в полынью,
проваливаясь в чёрный текст под белой бумагой снега,
мой друг и дорогой коллега.

- - -

ЧСС в норме. Данте вышел из комы,
врачи говорят: ну, везуч мужик!
Он думает: а это вообще законно?
и уже бурлят итальянские падежи

в ослабленной и алой, точно тюльпан, гортани.
В палату ломятся знакомые, тащат есть….
И Дант говорит, раскинув руки аэропланом:
«Я умру. Как все. И это – благая весть».

Dante-Virgilio-William-Adolphe-Bouguereau-dettaglio-768x574 regnum_picture_1460717030191848_normal

-

Переодетый Иаков пришел к слепому отцу,
и воздух захрустел, точно кто-то Невидимый ел мацу.
От страха у сына в душе все крутилось, как в мясорубке,
а руки старца в солнечной крупке
щупали тёплую шкуру молодого козленка.
Время вокруг стрекотало, как киносъёмка.

И в этот момент Иакову стало противно
оттого, что папа такой наивный,
и по всему телу проволоклось, как по полю борона,
отвращение – сострадания оборотная сторона.

Старый Исаак был так переполнен благом,
как шерстяной плащ бывает насыщен влагой,
ему хотелось ликовать и ледяного брюта.
В то утро дождь за окном поливал люто.
Патриарх выбрал правильно время смерти:
уйти не засиживаясь, сразу после десерта,
насыщенным днями и минутою каждой пьяным.
Умирать в дождь – как заснуть с головою под одеялом,
читая с фонариком о приключениях вдали от цивилизации
под конец самого интригующего абзаца.

В коридоре тряслась и пила корвалол Ревекка.
В комнате прислужниц одна из них про любимого человека
говорила и, краснея, рвала от волненья пряжу.
Во дворе крутил колесо колодца работник ражий.

… А пальцы слепца танцевали в радости Божьей,
пока юноша ужасался всей поверхностью кожи.
Вокруг шатались стены, вращалась кровля,
тошнило, белки наливались кровью,
гудели облака, и орали птицы,
серафимы играли, меняя лица.

Отец и сын взлетали все выше, выше,
и видели, как самые первые иш и иша
возлежат друг с другом, и от этого жара
мир принимает медленно форму шара,

звезды полыхают в пустом пространстве,
рушатся под рукой Камаэля царства,
точно косточки домино,
Рагуэль снимает это в кино,
Уриэль раздувает белое пламя книги,
а Габриэля забавляют эти интриги,

и протягивает Исааку белый меил
нежнейший из вестников – Азраил,
как друг жениха – его дар невесте.

А Иаков вниз кубарем скатился.
К подножью лестницы.

iakov2   37.-Palatinskaya-kapella-Palermo.-Mozaika.-Lestnitsa-Iakova.-1154-1156.-Foto-theofilakt.livejournal.com_-600x423

Календарь

Август 2019
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031

Подписки

RSS Atom
Разработано LiveJournal.com