?

Log in

No account? Create an account

- белая алхимия -

Санитарный эшелон. Звезды летят из-под путиловских колес. Аптекарские фиалы
поют. Лежу, прорастая пятью чувствами, как травой.
У незнакомого ротмистра из глаз катятся слёзы, превращаясь в золотые империалы,
над ним колеблется полевой хирург, качая ибиса очкастою головой.

Помнишь, возлюбленная, к нам, в некроромантическую Некрасовку
приходили волхвы, тщательно замаскированные под китайских торговцев чаем,
я прятался от них в октябре за золотым, шелестящим иконостасом,
и тем с русской литературою был венчаем.

Потом – корпус, где я был распят, как плакучая ива, в карцере,
И кричал: дневальный! дневальный! ламма савахфани?
Видишь луну? Это моя возлюбленная натягивает белёный лён на медные пяльцы,
и ледяными пальцами смолянки вышивает танцы рогатой торжествующей матросни.

Отчуждение Новочеркасска, чудовища, неведомые Назону, лезут в Чуфут-Кале,
галчиный крик Геническа, и – как ячменный колокол – дон-дон Дон.
…В колбе белый снег кружит, становясь чёрным на красной-красной земле,
а из плеч прорезается силуэт пернатых погон,

пуговицы меркурианских офицеров сияют, начищенные до лоска,
и мы достойны, для нас – два прекраснейших из всех алхимических подарков:
блаженная аскеза, сияющее альбедо генерала Дроздовского,
и рубящее наотмашь, яростное рубедо генерала Маркова.

Иллюстрация norren_fon_alvi
Иллюстрация 13 ноября

- итака -

Итак, Итака.
На бронзовом треножнике стынут две чашки чая.
Мужчина и женщина погружаются в настоянную густо годами страсть.
Но даже когда он, покрываясь морскою водой, кончает,
она всё равно продолжает прясть.

Заливистый хохот подпаска, запах кислого молока,
стучат лаэртовы жернова, скрипит, скрипит отцовское колесо,
он накрывает её овечьей шкурой: мол, скоро зимние холода,
и глядит в чужое, неузнаваемое лицо –

из глубины её пасти сияет безмолвный серп.
Слышишь хруст? Это смена привычного хронотопа.
…И она говорит: хитроумнейший Одиссей,
ты не узнал меня? Я – Атропа.

Царевна-Лебедь

Продавщица Ярослава живёт в Челябинске.
Тусклый взгляд. Наша карта? Нужен пакет?
Но, вот – вечер пятницы. Отверзошася небесные хляби.
Ярослава в старой буханке едет к реке,

и, сбрасывая на ходу кеды, бежит к берегам Биргильды ржавой,
выпрастывая из-под футболки пару ослепительно белых крыл,
грозная, как готовое к битве войско, как сверхдержава.
Тучи расходятся. И отчаливает лебедь в закатный пыл.

Лебедь Ярослава плывёт отчаянно,
в совершенно человечьей тоске выгибая шею,
а вода под её тугим брюхом становится цвета крепкого чая,
преданного доверия.

И масляная чёрная мантия жидких денег,
издающая острый колдунский запах,
облекает Ярославу, ее погружает в тень и
путается, как вервие, в жёлтых лапах.

Бетонные плиты, как развалины узорных палат Гвидона,
в них княжит рогоз – чахнущий маловер.
Лебедь кричит, подобно рыданию саксофона,
и зрачком, округлым, как солнечное затмение, смотрит вверх,

где программист и заучка голландец Петер
из Утрехта, с утра уволившийся с работы,
и облекшийся в журавлиное оперение,
летит навстречу пассажирскому самолету.

Птичий Бог

Чтобы не делать зла – надо не мыслить зла,
но чтобы уверовать недостаточно жаждать верить.
Подбитый голубь, как спелое яблоко, падает на асфальт….
Пожалуйста, верни мой хабит из гладких, блестящих перьев.

Сердце птицы бьётся в минуту 400 раз,
и 1000 раз в минуту бьётся в момент полёта.
Вот альбатрос, как апостол – ширококрыл, глазаст,
и, даже изгваздан в мазуте, тщится спасти кого-то.

Вот ласточка-клариссинка вырывается из стыда,
и взлетает, ты думаешь: потому что крылья? нет – от любви!
Вот рассуждает о благодатной природе воды в ипостаси льда
тяжелый и нежный богослов всех морей пингвин.

Вот скворцы-францисканцы с усердием скрипача
мелькают крылом, пребывая и на круглой земле, и в квадратном небе.
Они рождены петь. А чтоб блаженно молчать
в пруд, как в молитву хрустальную, впаян лебедь.

Друг, не плачь. Это сон. Перевернись-ка на правый бок.
И слушай дальше о том, что выше облаков – ледяное пекло,
и о том, что, когда убивают пернатых, наш птичий Бог
с криком сгорает.
А в третий день восстаёт из пепла.

85d6956190101e63b00ac27da346a4fe--birds-flying-tattoo-feather-bird-tattoos

-

Бел, как ферзь, торчишь на платформе фрезер,
призываешь гопников, жаждешь в склиф,
птичий ум сопротивляется обжигающей катехезе,
и гудит высоковольтный миф.

Человек не в себе, но в себе его каждая вещь
из благодатной икеи: шкура, акула, свечи.
Чем яростней пишешь, тем глубже уходишь в речь
или хотя бы в часть злой тугоплавкой речи.

Это оргазм выше пояса, античные винограды,
когда и зелен звук, и кислы слова,
хипстер орфей глотком одаряет тебя отвагой,
а мог бы – просто поцеловать.

Меж потасканных хрущёвок мерцание гибралтара,
на районе совершай катабасис в осень,
помни, спарта – чемпион, и не задерживай тару,
тогда у харона не будет к тебе вопросов.

Ночью – патруль быкоглавых ментов в кусково.
Летит, летит мой лингвистический самокат.
Разрывай мира остоебенившие основы,
и, главное – не оборачивайся назад.

article-2474721-18F008F000000578-420_964x1101-964x630

Метки:

-32-

Стучит, стучит архангел баскетбола,
репей, полынь, попса, и турники.
Нашел за гаражами два обола –
потратил на мерло и на кефир.

Чего страшиться? ДТП? Инфаркта?
Мне нечем заплатить, Харон-ага!
Жизнь наконец предстала в виде факта,
и этим отвратительно нага.

Кем умирать, когда ты не студент?
– лишь им мирволит вялая Расея –
Кем? Приставом Анубиса в суде?
иль коучем на судне Одиссея?

Давай, Господь! Я здесь, и я готов
идти в себя, в промозглую палату,
где бледный, в ожидании Кокто
врастает в водку внутренний Довлатов.

Давай, давай. Мне 30. 32.
Поэту в этом стыдно признаваться.
Но входит в горло свежая строфа,
и вновь невыносимо 18.

photo_2019-10-02_11-50-31

Шем

Над Прагой, провалившейся в стоячую воду вечера,
Юпитер во Льве царственен и вишнёв.
Голем молча возжигает ханукальные свечи.
«Шабат Шалом, сынок, - говорит ему ребе Лёв, -

ты один, как персть, у меня остался.
Что скажу Господу? Берешит, скажу, Берешит…».
В водах печали талит покрывает тело, как черепаший панцирь,
ибо тот не обретёт мудрость, кто не грешил.

От сияющих уст раввина отделяется имя Бога
и плывёт облаком вдоль полок космической кладовой.
…Вот Эдвард Келли вниз головой, за правую ногу
подвешен на голодный пражский Орлой.

Вот тихо Тихо Браге грядёт к стакану,
пьёт – и между устрично угольных губ проступает ртуть.
Вот Кеплер молится на мельнице, в дупель пьяный,
и слова, как звёзды, перекатывает во рту.

«Все твои друзи, никчемный мудрец, мертвы,
дуй-ка к нам: из Праги Чёрной да в Золотую!
быть буквой в тексте вечной игры,
переродиться из точки в постоянную запятую.

В Сказке нет времени. А значит и смерти нет.
Лишь вечный пир на нагом теле княгини Либуше,
глянь – в Градчанах Чёрт и Вор в карты режутся на стене,
и в этой партии нет и не будет выигравшего,

Джон Ди вечно прядёт золото из соломы, как будто жив –
это же почти не отличить от Рая!»
И Махараль смеётся: «Изыди, отец всей лжи,
сыны Давида облекаются в бессмертие, умирая».

Метки:

Джимми

Джимми матрос из скверных,
Джимми совсем пропащий,
Джимми в порту Калькутты
явился трижды Господь.
Впервые – когда, подравшись,
с громилою-португальцем,
он бысть повержен на камни
заплёванной мостовой.
И узрел белое пламя,
из которого вышли
судно с вантами, баком,
и корабельным котом,
потом оттуда явились
ром, сидр, и даже виски,
потом слоны Ганнибала,
и светлый Иерусалим.

В другой раз Джимми в борделе
был с самой дешёвой шлюхой,
но вдруг ее тело стало
сахар и молоко,
плечи упёрлись в небо,
в патлах немытых – звёзды,
и множество рук держат
радуги всех миров.
Джимми – хлоп на колени,
к ногам ее припадая,
и божественный лотос
на стопах ее сиял.

А в третий – Джимми набрался
этой проклятой водки
и, грохнув об пол бутылку,
нежданно пустился в пляс.
И в прах пал кабак портовый,
и корабли на рейде
рассеялись, точно пепел
на грозном ржавом ветру,
весь мир растворился пылью….
…И кто-то сказал с восторгом:
«Господи, как красиво
Танцует пьяный матрос!»

Мануал по метапоэзии

Поэзия будущего. Она не различает автора и читателя. Не пользуется
средствами выразительности.
И вообще условна.

Представьте себе. Два, написанные просто и ровно,
каждое – на отдельном белом листе

слово ТРИРЕМА и слово РАЗЪЯТЫЙ.

И сразу – пахнет потухшим кострищем, ржавчиной, давленной мятой,
и – самое прекрасное – гнилыми водорослями
и горло, как икра, наполняют округлые образы,
звенят кривые монеты, хлюпает глина,
с рассохшейся скамейки поднимается Старший Плиний,
из-под морщинистой руки вглядываясь в терракотовый запад,
где Немейский лев на немеющих слабых лапах
упадает к сандалиям Иолая
– из даров самый прекрасный вручён играя –
и лукавый мальчишеский взгляд, опущенный долу,
определяет отношение к героике, но не к полу.
По земляному полу катится кружка. Се смерть Сократа
кладёт начало сакральности человеческого заката.
И проступают из незамутнённых углов листа
латунные листья лаврового куста,
и звенят серебряные молоточки где-то в предсердии –
вот так ювелиры драмы двигаются к бессмертию,
создавая – о, боги! – ахиллов щит.
И вот великолепный Олимп трещит,
как пионы вянут нежные гвозди,
снегом опадает облачный мостик,
и удаляется, в грозе растворяясь, Зевс….

На чистом листе написано БАЗИЛЕВС.

И от ужаса Божественного хмелея
вздрагивает мускулистая нищая Галилея,
дальнобойщики выезжают из Персии в Бет-Лехем,
и основателю династии Идумеев гадают на требухе,
и глаза Йосефа наполняются старческими слезами….

Теперь вы знаете.
Дальше – сами.

λογοσ

Четвёртый сюжет

Гроза. Электричкой с платформы Бугры
мчись до Пулковской Громокипящей Обсерватории,
глядеть, как валятся из вспоротого брюха небесных рыб
молоки сюжета, икра истории.

Подними глаза, стеклянный зверёк-философ,
радуйтесь, убитые дымом кавалергарды!
Вот Гумилёв ведёт на развратных, как зебры, матросов
свой отряд рокочущих леопардов.

Но нисходит с высот Некрополя Мандельштама
не Прозерпина, а прапорщик Ганимед:
в голубой шапке, прокуренный, голоштанный,
подающий водку и винегрет.

И в хипстерских барах по веленью сухого сидра
снова орут, распределяя роли,
и короля сегодня играет свитер,
и снова не обойтись без крови.

И снова едет сквозь уши трамвай желания.
И звук ремня, выхлестнутого из шлиц.
И женщина снова встаёт – и она живая –
из-под мраморного льва, имеющего сто лиц.

И пламенеет, к сукну рукава приколота,
Аврора. И лопнувший волнорез.

Мы думали – это была оборона города,
а поэт в пальто обшарпанном шёл на крест.

452093

Календарь

Ноябрь 2019
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Подписки

RSS Atom
Разработано LiveJournal.com