Вергилий и Данте

- возьми себя в руки - дочь самурая -

***

Давай вспомним, как бывает иначе:
сердце, срываясь, падает, как с дерева – чёрный грач.
Троянская девочка горько плачет,
и ахейский мальчик ей протягивает кожаный мяч,
трепетно влагает в ладони, и говорит: «Татиана, дочь Иолая,
воистину красотой подобная пенорождённой…».
Воздух сокрушён дальним собачьим лаем
и скрипом качелей.
И сахар жжёный,
застывший янтарным глазом в сокровенном углублении чайной ложки,
падает в песок.
Воздух взрывается и горит.
Мальчик идёт по доске, качается и твердит: «Эван эвоэ, могутный боже!»
и в конце доски уже маячит лопнувший, как переспелый гранат, Аид.

Девочка кусает то кончик косы, то ноготь на безымянном,
красивая и грозная, как готовый к бою гранатомётный взвод,
её не упомянут ни в пьесе, ни в эпосе, ни в романе:
злой случай знает только один извод.

Из мелового карьера щедро льется стеклянный мелос,
и дальняя перестрелка распечатывает уста:
«Ты знаешь, даже корпорации Олимп эти дела приелись»
и
«В тире я выбиваю девяносто восемь из ста».

Не спрашивай, кто третий.
Сейчас только эти трое
знают, что человек больше, чем архетип.

Троянская девочка Татиана.
Погибла от взрыва при штурме Трои.

Ахейский мальчик Ахилл.
Стал героем.
Тоже погиб.
homo ludens

- рождество -

…И город как пещера в Бет-Лехем,
и мы как тени, - так сказал Сократ.
Ну, что сидишь, богема из богем,
унылый виноградарь-ретроград?

Цари и маги в кожаных плащах
от ноутбука отрывают взор:
им правда открывается в вещах,
простых как птица, стол, и колесо.

Сегодня можно, не стесняйся, брат,
мечи на стол винцо и пироги,
Он здесь специально – для того, чтоб ад
не заключался более в других.

Пеки свинину и посуду драй,
дебильная гирлянда, ёлка, плед,
Он здесь, чтобы проспойлерить нам Рай –
тем, кто достоин, да и тем – кто нет.

Давай, займись любовью, ешь и пей,
сегодня Им оправдан брат осёл*,
Бог воплотился – и не в мир идей,
рассыпанных как звёздчатая соль,

а в руки, ноги, уши, и живот,
у Господа был зад (и даже член),
улыбка – как Суббота из Суббот!
Се Абсолют, вошедший в самый тлен.

…………………………………

…И шепчет Мириам: не умирай!
Дитя играет нитью твёрдых бус.
Иди, мой друг, без очереди в Рай.
А как же ад?
А ад сегодня пуст.




*«братом ослом» Франциск Ассизский называл человеческое тело.
доминик и лилия

*дорога в пустыне*

Трое лучших спецагентов экипированы по полной. Важная миссия.
Умные гаджеты. Плутоний в боксе. Стволы. Провизия.
Эта троица стоит лучшей королевской дивизии.

Первый – с седой бородой и маскулинной усмешкой мягчайшего сэра Шона,
второй – вьюнош наглый, кокетливый кокаинист и прохвост прожжённый,
третий – афроамериканец с яростными руками и губищами лягушонка.

Заказчик – богач, параноик, фанат спорта, и архитектор –
изнемогая под тяжестью похмелья и интеллекта,
даёт задание: засечь месторасположение вражеского объекта.

Договор заключён. Выпит Дом Периньон. Куропатки разъяты до сердцевины.
И они стартуют с истыканной сонными пальмами белой виллы –
крутой универсал, идеальный соблазнитель, и лучший киллер.

Пустыня. Этот чёртов песок и на зубах, и в заднице, и в носу.
Навигатор накрылся. И часы с голосовым помощником не спасут.
Каждый будто провалился в бездонный пустой сосуд.

Сатурн и Юпитер входят в созвездие Рыб. К ним близится алый Марс.
Только и остаётся – идти по звёздам, блёклым и пористым как фаянс.
И трое идут. Потерянные как дети. Это какой-то фарс.

И приходят. И видят, вот Он, вражеский агент – гулит и мамкину грудь сосёт,
справа вол горбатый мычит, слева ушами машет серый осёл,
в углу киряют с новоявленным папашей пастухи из соседних сёл.

И первый мечется: у меня же репутация, глиф 007, лицензия убивать, наконец,
и у второго без дозы ладони становятся липкими, как обсосанный леденец,
и у третьего бьётся в голове: пиздец, мне полный пиздец.

И говорит убелённый сединами Мельхиор:
вот акмэ, вот вершина моей волшбе.
И говорит юный Каспар:
кто я, чтобы сопротивляться такой судьбе?
И говорит темноликий Бальтазар:
мы пришли поклониться Тебе!

……………………………………………

И идут они, ошеломлённые, другой дорогой идут назад.
Сгорела карьера. Прощай смокинг, секретность, АК, оклад.
Родился Царь, что разрушит ад.

Да.
И наш тоже.
вопрос крови

- любовь и смерть -

Смерть – не любовь. Ей, древней лярве, вечно мало
твоих солярных вин. Сочащихся ветчин.
И плоскогрудых дев. И мальчиков беспалых.
Бездонных женщин. Плачущих мужчин.

Наивный Жан Кокто в истерзанном Марселе.
Как велика тоска по сонным временам,
когда Эрот орал невинный в колыбели,
а от любви никто не умирал.

Насмешливый матрос хрустальнейшей походкой
грядёт сквозь форт Сен-Жан, чтобы застыть в веках.
Распутная просоленная лодка.
Порезы от бумаги на руках.

Пьёт бренное шабли надменная орава,
и рот сжимает злое слово, как праща.
Смерть не любовь, подумать только, Боже правый,
суровый Боже страждущих мещан.

Но и любовь не смерть. И рваные банкноты,
и сраные стишки - всё суета сует,
когда сквозь лик того, кто виделся Эротом,
белея, проступает Параклет.
письма римскому другу

- море -

И в комнату с шумом врывается воздух с моря,
Оттуда, где нет ничего вообще (с) Иосиф Бродский

И в комнату с шумом врывается воздух с моря,
и в море, смеясь, вторгается человек.
И Орфей умолкает. И Арг роняет рубанок на плоть освежёванной сикоморы.
И лёгкие расцветают от йода.
И каждый – грек.

И каждый грех поглощён грубой и древней солью,
и хотелось бы сказать: искуплен, но это ты подожди….
И Ясон обнимает ногами колхидянку, нежный, сонный,
и она погружает его в свои внутренние дожди.

И список брошен, неважно – кораблей, королей ли, или
аргонавтов – шумных, потных, и золотых ребят:
хлестали вино, женщин любили, кровь в землю лили,
и что от них осталось, аэд? лишь буквы в глазах рябят.

И рябят жемчужные гребни. И вспененный женский голос
тянет за пуповину – давай, боец!
и родовое дно, и перламутровые створки, и слизистый первообраз, –
не это ли богоподобный инцест?

И в воспалённый горизонт впивается Линкей лоцман,
и лихорадочный румянец разрывает обе щеки.
И всё, что вышло из моря – в него вернётся,
вот так из людей и получаются моряки.

И маяки застыли, как отцы, убитые скорбью,
и прибой, рыдая, кидается к их ногам,
и Посейдон вздымает на поверхность изящные перископы
в страх и назиданье иным богам.



Как крылья Зета и Калаида хлопают створки окон,
и ветер, входя в волну, овладевает речью.
И всё, что море поглотило – оно вернёт нам,
гулом гекзаметра,
и ещё чем-то таким же вечным.
вопрос крови

- фотоальбом -

Это – фото Экклезиаста.
В интеллигентском подергунчике и трикотажной жилетке с мелким узором.
На обороте: добрые слова для моего отца,
зубодробительная цитата из отечественного фантаста,
и нежный росчерк: Zorro.

Это я. В семь лет. В обнимку с Сереном Кьеркегором.
Он в этот момент шепчет мне на ухо: фотовспышка твою убивает суть!
Это Арагац и Теж.
Такие армянские горы.
А это – дед собирает грибы в сумрачную лису.

Это – соседка Ксения Лысый Бобик
и ханыга дядя Боря – жонглёр Тихвинской Богоматери,
над ними парят, как каменные своды, Ея разъятые брови,
и серафимы идут в кильватере.

Это – Химическая Свадьба моей прабабки.
В деревне Новосёлки, в белом платке
она лежит, накрывшись крестьянским крестом ладоней на узкой лавке,
в ногах стоят сват Наум и Иоганн Валентин Андрэ.

Это – Пестель, Рылеев, Каховский, Муравьёв-Апостол,
и юный Бестужев-Рюмин
постигают Логос не как прямую, а как вектор.
Это – карие соски, облачные бёдра, талия в рюмку, –
мать их, эстрогеновые объекты.

Это – ICloud: сохранёнки из инстаграма, стишков скриншоты,
и другие селективные ингибиторы обратного захвата серотонина.
Это – внутренний Марат, а это – внутренняя Шарлотта –
занимаются вещами, недостойными поэта и гражданина.

Это – шаман-трансгендер, звезда-во-лбу,
бьется о бубен всем обнажённым телом.
Если не хочешь лежать в гробу –
занимайся делом.

Это снова я.
С головой моего лучшего друга Йоханаана,
лиловой от любви, точно чертополох.
Три воблы и пять батонов пухнут в карманах:
мамань, а гвозди-то Мне на что?

Это – дух. Это – душа (не перепутать).
А это – тело.
Это – Град Небесный. А это – крест.
Это – стол из IKEA. Бутылка вина. Ноутбук.
Credo
quia absurdum est.
алкохимия )))

- дионис -

я дионис. хочу вина, леопарда, и омномном,
и писать стишки по старинке – в рифму.
позорная архаика! – говорят они, полное моральное дно,
лучше шёл бы выебал очередную нимфу.

я устал
как пирс, как персик, как коктейльная соломинка, как колонна.
сердце после любви свинцовой наливается крепатурой.
в чате достали вопросами: а что у вас с аполлоном?
я вас умоляю. ничего личного. просто литература.

вчера приходили гопари от ареса. назвали бабой.
с высокой вероятностью за то, что я дал просимну.
подтверждаю, нет во всех мирах такого, как я – слабого,
и нет во всех мирах такого, как я – сильного.

Я ПОДВЕШЕН МЕЖДУ ЗЕМЛЕЙ И НЕБОМ, И ЭТО НИКОГДА НЕ ОСТАНОВИТЬ,
ВЕТЕР ВХОДИТ В ПАХ И ВЫХОДИТ ИЗ ПЕРЕНОСИЦЫ.
на куски сверкающего мяса разлетается межгалактический бык,
и над ледоколами, идущими в трою, с пчелиным гуденьем носится.

О, НЕНАВИСТНАЯ АНДРОГИННОСТЬ,
фиолетовая лоза:
девственные лона листьев, ягод сжатая маскулинность.
ахилл и патрокл оба умрут.
вперёд нельзя назад.
не в этом ли космоса к смертным милость?

не подымай их на олимп, не эскалируй страданий,
ну, что тебе говорил сартр?
ну, что тебе говорил кант?
не перепутай своё задание,
дигон, лисий, надмирный франт.

ПОКА Я В БЕЗВРЕМЕНЬЕ РАЗЪЯТ - ВИНО ПРОДОЛЖАЕТ ТЕЧЬ,
и отделяется от плаценты ребёнок, сморщенный как инжир,
он выходит в мир, орёт от шлепка и собой умножает речь,
то есть – увеличивает благо, хоть и будет всю жизнь грешить.

бордовые круги от бокалов на столе.
полудохлые сигареты.
утром с похмелья – рабочий zoom.
тому, кто долго ходил по верху,
всё же дорога эта дрянь внизу.

я говорю себя, и этот гимн расширяет плечи,
взрезает чрево, полностью отрицая бесполость.
я – дионис. ПОЛУПРОВОДНИК РЕЧИ.
ВЛАГАЮЩИЙ В ГОРЛО ГОЛОС.
Вергилий и Данте

- белая алхимия 3.0 -

Второй сюжет

Остановились в Вышнем Волочке
в торжественной тиши, как до расстрела.
Жена спала, как бабочка в сачке,
а девочка слюнявая смотрела,

старуха рокотала с петухом,
чужой матрос плечами рвал пространство.
Мне возвращенье грезилось грехом –
се траченое молью постоянство.

Остановились. Вышли на откос.
И с тыла стыла грязная плацкарта,
и звёзд сиял кристальный купорос,
переливаясь в плоскость перикарда.

Малинник. Сосны. Мох.
Hemos pasado.

Сверчки. И васильки.
Nous sommes venus.

Осталось меньше года до посадок,
я никого за это не виню.

Wir sind gekommen, Brüder.
Тонколикий
мой сын-поэт собой удобрит БАМ.
Мы взращиваем, будто землянику,
презрение к высоким нашим лбам.

И эмигрантский ангел тонкий профиль
сокрыл, явив в кожанке судию.
…Ты умираешь, слышишь, брат Петрополь,
тебе как врач я это говорю.

Меня через неделю ждут Кресты,
и в этом нечто видится благое,
как будто под погоном тает стыд.

Остановились с лязгом.
Бологое.

Спи, Пенелопа, спи. Как перед Пасхой
алтарь, вагон заполнен смертной тьмой.
Спи, Телемак мой, спи. И слушай сказку.
Мы возвратились.
Мы пришли домой.
нарния

- камин аут -

Пусть здесь этот текст тоже будет...

Ты невинен, как Адам, и играешь в мячик,
звон стекла
и душа опускается в душный ужас, как батискаф,
скорее беги,
вверх по лестнице,
быстро спрячься
хотя бы вот в этот старинный шкаф.


…когда из шкафа выходит кентавр, мама рыдает,
причитает:
«За что мне это?
какой позор,
ведь хороший был ребенок:
закончил школу с медалью,
носил косички,
играл на пианино песенку в до мажор.
А тут – голая греческая лошадь.
копье!
хвостище!
да у него там член и яйца, наконец!
Такое против природы,
от этакой стыдобищи
второй раз бы умер твой покойный отец».

Отчим с неодобрением щупает щетину крутого крупа,
его отвращают гортанные гимны
и боевой задор,
он брезгливо морщится, передёргивая плечами,
как кохен при виде трупа,
и гудит:
«А ты в курсе, за что Ягве спалил Содом?»

Друзья, вроде, почти приняли кентавра,
но просят ему на людях
вешать хотя бы дубовый листок на хуй.
Он тоскливо соглашается
и спрашивает, паскуда:
«А что дальше?
косуха на торс?
на копыта – тапочки на меху?»

Мы с ним щит и меч работы эльфа Гефеста
прикопали за детской площадкой,
шепча:
«лишь бы школьники не нашли!»
Но текст рвётся наружу
из глубины колодезной палимпсеста,
а тесто выходит, ожившее, из квашни.

Захожу в соцсеть.
Строчу:
«Анонимно. Стыдно сказать. У меня кентавр».
И в ту же ночь получаю огромный лог
из Владивостока:
«А у меня
в шкафу эпохи модерна живёт дриада –
её глаза мигают, как алые огни сигнального маяка,
совсем распоясалась,
танцует, сучка, голая
при жене
и при тесте с тёщей.
Я хотел её остановить.
Но так и не смог…».
И я узнаю этот блядский почерк
судьбы!
трикстерский этот слог!


Однажды из шкафа выйдет лев.
И никто Его не увидит,
грива – золото,
рык переливается живительным серебром.
Он даст мне вложить персты,
как между страниц с детства знакомой книги,
в раны:
четыре – на мягких лапах,
и пятую – под ребром.
Вергилий и Данте

- белая алхимия 2.0. -

Слова молчат – и сраму не имут,
лежат в бумаге, как убитые дроздовцы
в степи: малиновые фуражки, заледеневшее мужество, мёртвый пруд,
а междометия, рассеянные, как овцы
без пастыря, разбредаются, оглушительно блея,
по сталинским одическим колхозам,
и тщетны усилия казачьего полковника Одиссея
ползти под их брюхом, как под чревом трепетным паровоза.

Стройные ряды кириллицы, аксельбанты
аллитераций – вязкие ритмы иззолоченной Византии.
Эта битва была обречена изначально, поручик.
Диктат диктанта
разлетается под напором коммунистической теургии:
её бравыми аббревиатурами в кожаных куртках
с нагими, как троянские бляди, наганами в кобурах.

Поручик, вы помните лингвистическую Литургию последним утром?
растворялся в серебряном гневе страх,
справа еще сиял грассирующий ультрамарин Европы,
а русская поэтика, глаголом дрожа, уходила в тень и
со сладким дребезжанием воспел полковой оловянный попик:
«Святаго Евангелия от Орфея чтение!»