письма римскому другу

- море -

И в комнату с шумом врывается воздух с моря,
Оттуда, где нет ничего вообще (с) Иосиф Бродский

И в комнату с шумом врывается воздух с моря,
и в море, смеясь, вторгается человек.
И Орфей умолкает. И Арг роняет рубанок на плоть освежёванной сикоморы.
И лёгкие расцветают от йода.
И каждый – грек.

И каждый грех поглощён грубой и древней солью,
и хотелось бы сказать: искуплен, но это ты подожди….
И Ясон обнимает ногами колхидянку, нежный, сонный,
и она погружает его в свои внутренние дожди.

И список брошен, неважно – кораблей, королей ли, или
аргонавтов – шумных, потных, и золотых ребят:
хлестали вино, женщин любили, кровь в землю лили,
и что от них осталось, аэд? лишь буквы в глазах рябят.

И рябят жемчужные гребни. И вспененный женский голос
тянет за пуповину – давай, боец!
и родовое дно, и перламутровые створки, и слизистый первообраз, –
не это ли богоподобный инцест?

И в воспалённый горизонт впивается Линкей лоцман,
и лихорадочный румянец разрывает обе щеки.
И всё, что вышло из моря – в него вернётся,
вот так из людей и получаются моряки.

И маяки застыли, как отцы, убитые скорбью,
и прибой, рыдая, кидается к их ногам,
и Посейдон вздымает на поверхность изящные перископы
в страх и назиданье иным богам.



Как крылья Зета и Калаида хлопают створки окон,
и ветер, входя в волну, овладевает речью.
И всё, что море поглотило – оно вернёт нам,
гулом гекзаметра,
и ещё чем-то таким же вечным.
вопрос крови

- фотоальбом -

Это – фото Экклезиаста.
В интеллигентском подергунчике и трикотажной жилетке с мелким узором.
На обороте: добрые слова для моего отца,
зубодробительная цитата из отечественного фантаста,
и нежный росчерк: Zorro.

Это я. В семь лет. В обнимку с Сереном Кьеркегором.
Он в этот момент шепчет мне на ухо: фотовспышка твою убивает суть!
Это Арагац и Теж.
Такие армянские горы.
А это – дед собирает грибы в сумрачную лису.

Это – соседка Ксения Лысый Бобик
и ханыга дядя Боря – жонглёр Тихвинской Богоматери,
над ними парят, как каменные своды, Ея разъятые брови,
и серафимы идут в кильватере.

Это – Химическая Свадьба моей прабабки.
В деревне Новосёлки, в белом платке
она лежит, накрывшись крестьянским крестом ладоней на узкой лавке,
в ногах стоят сват Наум и Иоганн Валентин Андрэ.

Это – Пестель, Рылеев, Каховский, Муравьёв-Апостол,
и юный Бестужев-Рюмин
постигают Логос не как прямую, а как вектор.
Это – карие соски, облачные бёдра, талия в рюмку, –
мать их, эстрогеновые объекты.

Это – ICloud: сохранёнки из инстаграма, стишков скриншоты,
и другие селективные ингибиторы обратного захвата серотонина.
Это – внутренний Марат, а это – внутренняя Шарлотта –
занимаются вещами, недостойными поэта и гражданина.

Это – шаман-трансгендер, звезда-во-лбу,
бьется о бубен всем обнажённым телом.
Если не хочешь лежать в гробу –
занимайся делом.

Это снова я.
С головой моего лучшего друга Йоханаана,
лиловой от любви, точно чертополох.
Три воблы и пять батонов пухнут в карманах:
мамань, а гвозди-то Мне на что?

Это – дух. Это – душа (не перепутать).
А это – тело.
Это – Град Небесный. А это – крест.
Это – стол из IKEA. Бутылка вина. Ноутбук.
Credo
quia absurdum est.
алкохимия )))

- дионис -

я дионис. хочу вина, леопарда, и омномном,
и писать стишки по старинке – в рифму.
позорная архаика! – говорят они, полное моральное дно,
лучше шёл бы выебал очередную нимфу.

я устал
как пирс, как персик, как коктейльная соломинка, как колонна.
сердце после любви свинцовой наливается крепатурой.
в чате достали вопросами: а что у вас с аполлоном?
я вас умоляю. ничего личного. просто литература.

вчера приходили гопари от ареса. назвали бабой.
с высокой вероятностью за то, что я дал просимну.
подтверждаю, нет во всех мирах такого, как я – слабого,
и нет во всех мирах такого, как я – сильного.

Я ПОДВЕШЕН МЕЖДУ ЗЕМЛЕЙ И НЕБОМ, И ЭТО НИКОГДА НЕ ОСТАНОВИТЬ,
ВЕТЕР ВХОДИТ В ПАХ И ВЫХОДИТ ИЗ ПЕРЕНОСИЦЫ.
на куски сверкающего мяса разлетается межгалактический бык,
и над ледоколами, идущими в трою, с пчелиным гуденьем носится.

О, НЕНАВИСТНАЯ АНДРОГИННОСТЬ,
фиолетовая лоза:
девственные лона листьев, ягод сжатая маскулинность.
ахилл и патрокл оба умрут.
вперёд нельзя назад.
не в этом ли космоса к смертным милость?

не подымай их на олимп, не эскалируй страданий,
ну, что тебе говорил сартр?
ну, что тебе говорил кант?
не перепутай своё задание,
дигон, лисий, надмирный франт.

ПОКА Я В БЕЗВРЕМЕНЬЕ РАЗЪЯТ - ВИНО ПРОДОЛЖАЕТ ТЕЧЬ,
и отделяется от плаценты ребёнок, сморщенный как инжир,
он выходит в мир, орёт от шлепка и собой умножает речь,
то есть – увеличивает благо, хоть и будет всю жизнь грешить.

бордовые круги от бокалов на столе.
полудохлые сигареты.
утром с похмелья – рабочий zoom.
тому, кто долго ходил по верху,
всё же дорога эта дрянь внизу.

я говорю себя, и этот гимн расширяет плечи,
взрезает чрево, полностью отрицая бесполость.
я – дионис. ПОЛУПРОВОДНИК РЕЧИ.
ВЛАГАЮЩИЙ В ГОРЛО ГОЛОС.
Вергилий и Данте

- белая алхимия 3.0 -

Второй сюжет

Остановились в Вышнем Волочке
в торжественной тиши, как до расстрела.
Жена спала, как бабочка в сачке,
а девочка слюнявая смотрела,

старуха рокотала с петухом,
чужой матрос плечами рвал пространство.
Мне возвращенье грезилось грехом –
се траченое молью постоянство.

Остановились. Вышли на откос.
И с тыла стыла грязная плацкарта,
и звёзд сиял кристальный купорос,
переливаясь в плоскость перикарда.

Малинник. Сосны. Мох.
Hemos pasado.

Сверчки. И васильки.
Nous sommes venus.

Осталось меньше года до посадок,
я никого за это не виню.

Wir sind gekommen, Brüder.
Тонколикий
мой сын-поэт собой удобрит БАМ.
Мы взращиваем, будто землянику,
презрение к высоким нашим лбам.

И эмигрантский ангел тонкий профиль
сокрыл, явив в кожанке судию.
…Ты умираешь, слышишь, брат Петрополь,
тебе как врач я это говорю.

Меня через неделю ждут Кресты,
и в этом нечто видится благое,
как будто под погоном тает стыд.

Остановились с лязгом.
Бологое.

Спи, Пенелопа, спи. Как перед Пасхой
алтарь, вагон заполнен смертной тьмой.
Спи, Телемак мой, спи. И слушай сказку.
Мы возвратились.
Мы пришли домой.
нарния

- камин аут -

Пусть здесь этот текст тоже будет...

Ты невинен, как Адам, и играешь в мячик,
звон стекла
и душа опускается в душный ужас, как батискаф,
скорее беги,
вверх по лестнице,
быстро спрячься
хотя бы вот в этот старинный шкаф.


…когда из шкафа выходит кентавр, мама рыдает,
причитает:
«За что мне это?
какой позор,
ведь хороший был ребенок:
закончил школу с медалью,
носил косички,
играл на пианино песенку в до мажор.
А тут – голая греческая лошадь.
копье!
хвостище!
да у него там член и яйца, наконец!
Такое против природы,
от этакой стыдобищи
второй раз бы умер твой покойный отец».

Отчим с неодобрением щупает щетину крутого крупа,
его отвращают гортанные гимны
и боевой задор,
он брезгливо морщится, передёргивая плечами,
как кохен при виде трупа,
и гудит:
«А ты в курсе, за что Ягве спалил Содом?»

Друзья, вроде, почти приняли кентавра,
но просят ему на людях
вешать хотя бы дубовый листок на хуй.
Он тоскливо соглашается
и спрашивает, паскуда:
«А что дальше?
косуха на торс?
на копыта – тапочки на меху?»

Мы с ним щит и меч работы эльфа Гефеста
прикопали за детской площадкой,
шепча:
«лишь бы школьники не нашли!»
Но текст рвётся наружу
из глубины колодезной палимпсеста,
а тесто выходит, ожившее, из квашни.

Захожу в соцсеть.
Строчу:
«Анонимно. Стыдно сказать. У меня кентавр».
И в ту же ночь получаю огромный лог
из Владивостока:
«А у меня
в шкафу эпохи модерна живёт дриада –
её глаза мигают, как алые огни сигнального маяка,
совсем распоясалась,
танцует, сучка, голая
при жене
и при тесте с тёщей.
Я хотел её остановить.
Но так и не смог…».
И я узнаю этот блядский почерк
судьбы!
трикстерский этот слог!


Однажды из шкафа выйдет лев.
И никто Его не увидит,
грива – золото,
рык переливается живительным серебром.
Он даст мне вложить персты,
как между страниц с детства знакомой книги,
в раны:
четыре – на мягких лапах,
и пятую – под ребром.
Вергилий и Данте

- белая алхимия 2.0. -

Слова молчат – и сраму не имут,
лежат в бумаге, как убитые дроздовцы
в степи: малиновые фуражки, заледеневшее мужество, мёртвый пруд,
а междометия, рассеянные, как овцы
без пастыря, разбредаются, оглушительно блея,
по сталинским одическим колхозам,
и тщетны усилия казачьего полковника Одиссея
ползти под их брюхом, как под чревом трепетным паровоза.

Стройные ряды кириллицы, аксельбанты
аллитераций – вязкие ритмы иззолоченной Византии.
Эта битва была обречена изначально, поручик.
Диктат диктанта
разлетается под напором коммунистической теургии:
её бравыми аббревиатурами в кожаных куртках
с нагими, как троянские бляди, наганами в кобурах.

Поручик, вы помните лингвистическую Литургию последним утром?
растворялся в серебряном гневе страх,
справа еще сиял грассирующий ультрамарин Европы,
а русская поэтика, глаголом дрожа, уходила в тень и
со сладким дребезжанием воспел полковой оловянный попик:
«Святаго Евангелия от Орфея чтение!»
вопрос крови

- Аврам -

На кухне, там, где водка и салат,
услышал я в табачной туче дыма
весёлые и страшные слова:
«Аврам, вставай! Иди из Ур-Касдима!»

И в никуда, как в школьный коридор
испуганный и хрупкий первоклассник,
я шёл в пустыню. И пылал глагол
у ангела в растрескавшейся пасти.

И слева дни слагались, как стога,
и справа страны гнили, как на стогнах
вчерашний мусор. Господи – куда?! –
здесь слишком высоко и безусловно,
отсюда видно Припять и Верден,
падение Масады, казнь Бурбонов,
масонский фартук, Чёрный Передел,
последний съезд лингвистов в Вавилоне….
Так близко ослепительная смерть,
как ночью – лона Сарры и Агари.

…А утром, скотовод и лицемер,
я опыт маскирую в перегаре,

и жалость к Богу шёпотом мурашек
вдруг омывает с головы до пят:
мой сын живой – ведь есть в кустах барашек!
а Сын Его – как агнец – распят.
Вергилий и Данте

- быть орфеем -

Жрецы Гермеса в черных свитерах
и монтажёр Орфея многоликий,
что пали в грязь, во хлеб, вино, и прах,
се подняты – блистающая клика.

И в 33 тебя омоет счастьем –
лирическим дождём сюжетных слов.
Маршрутка от шоссе Экклезиастов
до страшной остановки «Песнь козлов»

поёт, звеня доспехами святыми,
кентавр троянский, божий человек!
я называю истинное имя –
поэт, визионер, корреспондент.

Ты слушай, сложный Нестор, и гляди,
о, Одиссей, патрон Итаки дикой –
захлёбываясь золотом пути,
я все ж не смог сравняться с Эвридикой!

Я восстаю, и гимн идёт в кадык,
в пяту идёт война - единый Боже!
и воин – нежно шепчущий таджик –
восходит на сияющее ложе
вопрос крови

- хрусталь -

Геракл, бьющий бабушкин хрусталь,
злей комара и дерзостней Колумба,
нам размыкал кипящие уста,
наполненные дедовскою клумбой.

Какая радость! о, Олимп фужеров!
о, чайника нетленный багрянец!
Возьми меня на ручки, мама, жено,
не возмущай мятущихся сердец.

И мать царила над двором с балкона:
в чернике руки и кровавый рот,
она, смеясь, повергла в прах законы
и даровала людям бутерброд,

а ночью гончей мчалась на охоту
и рыскала, урча, за гаражом –
трёхликая, умытая компотом,
растерзанная кухонным ножом,

и фурии за ней ярились вальсом,
и дворники «распни!» рекли в кустах,
и вот – повержен, пойман, он попался –
Геракл, бьющий бабушкин хрусталь.

Расстрельной дроби утренняя морось.
Свершилась казнь, как осени искус.
Саднило горло.
И ломался голос.
Нам рассказали: «Умирал как трус…».

А в лютых недрах чешского серванта,
куда проник наш пробуждённый ум,
сияли драгоценности инфанта:
конфеты «Красный мак» и «Кара-Кум».
нарния

Четвёртый звездочёт

Сурья Намаскар старика.
Как листья фикуса его кожа
плотна и блестяща, отшлифованная солёным потоком лет.
Со склона Кайлаша видно: в Дельфах сладко дымит треножник,
а у Рейна на раны центуриона осыпается бересклет.

Прошлое взрывается будущим: в священной корове звучит автобус,
из бухого рикши выходит миндальный Индра, властитель гроз,
а настоящее ускользает, мерцая в животе, как восьмилепестковый топос,
так бывает, если долго глядеться в небо, исполнясь звёзд.

Если в смертельной медитации сюжета смотреть на звёзды,
то рискуешь не увидеть одной Звезды.
…Старик изменяет асану, как узкая змея перетекая из позы в позу,
и зрит: распадаются белым снегом судьбы узлы.

И, как дерево запускает грузные корни в глуховатый земли вельвет,
так старик сухими руками, изукрашенными подагрой,
шарит во тьме времён: что Тебе подарить, мой свет?!
шрингар Драупади? алмаз Орлов? сокровища Агры?

Что подарить Тому, Кто явился поднять людей из осады мифа
в реальность, в ошеломлённую человеческим светом твердь,
выходя из вечной метафоры в гул эпифоры,
что испросить, как не благую смерть?
что мне делать с собственным застенчивым рыбьим взором?
я разучился любить, я боюсь – бегом….

Не бойся. Жми за Бальтазаром, Каспаром, и Мельхиором.
He is here.
Go, Asvatthaman, go!

photo_2019-12-24_16-42-08
Иллюстрация norren_fon_alvi